Бруно Травен - КОРАБЛЬ МЕРТВЫХ

–Шкипер требует вас к себе. Пойдемте.

Обращение «Пойдемте!» в девятнадцати из двадцати случаев служит вступлением к другой фразе: «Мы оставим вас здесь на довольно продолжительное время».

Если бы в данном случае вторая фраза и не была произнесена, ее последствия все равно уже были предрешены. «Иорикка» неслась, как олицетворенная гроза, по открытому морю. Лоцман покинул ее, и вахту принял первый офицер.

Шкипер был еще совсем молодой человек, очень упитанный, со здоровым, розовым, гладко выбритым лицом. У него были водянисто-голубые глаза, а его каштановые волосы отливали бронзой. Одет он был изумительно хорошо, его костюм был верхом элегантности. Тона костюма и галстука, носков и изящных полуботинок были подобраны с величайшим вкусом. По виду никто бы не принял его за капитана не только маленького грузового парохода, но и большого пассажирского судна. Глядя на него, нельзя было подумать, что он способен провести корабль хотя бы от одного открытого рейда к другому, не причалив при этом на другой стороне земной поверхности. Он говорил на отличном английском языке, на таком языке, который можно изучить в хорошей школе, в стране, не говорящей по-английски. Он очень заботливо подбирал слова, что производило такое впечатление, как будто он ловко и очень быстро выбирал именно те слова, которые мог произнести безошибочно. И для того, чтобы это вышло удачно, он делал в разговоре паузы, причем имел вид заправского мыслителя. В контрасте между шкипером и вторым инженером, который тоже числился офицером, не было ничего смешного, этот контраст был так потрясающ, что если бы у меня когда-либо возникло сомнение относительно того, куда я попал, этот контраст сказал бы мне все.

–Итак, вы наш новый угольщик, - обратился шкипер ко мне, когда я вошел в его каюту.

–Я - угольщик? Нет, сэр. I am fireman. Я кочегар.

–Я ничего не говорил о кочегаре, - вмешался карманник. - Я говорил вам, что нам нужен человек к топкам. Говорил или нет?

–Правильно, - отвечал я, - говорили, и я согласился. Но ни одной минуты при этом я не думал об угольщике.

Шкипер сделал скучающее лицо и обратился к конокраду:

–Это ваше дело, мистер Дильс. Я думал, что все уже в порядке.

–Я сейчас же ухожу с корабля, шкипер. Я ни в коем случае не буду угольщиком. Я протестую и в первой же гавани буду жаловаться вашему начальству на обман.

–Кто вас обманывал? - возмутился конокрад. - Я? Это наглая ложь.

–Дильс, - сказал капитан, на этот раз очень серьезно, - это меня не касается. Я за это не отвечаю. Эту кашу вам придется расхлебывать самому, предупреждаю вас. Столкуйтесь там без меня.

Но конокрад настаивал на своем:

–Что я вам говорил? Разве не спросил я вас: в кочегарку?

–Правильно. Это вы спросили, но вы не сказали…

–Входит ли угольщик в чумазую банду или нет? - нетерпеливо спросил инженер.

–Разумеется, входит, - подтвердил я, - но я не…

–Тогда все в порядке, - сказал шкипер. - Если вы имели в виду только кочегара, то вам надо было об этом заявить, и тогда мистер Дильс сразу же сказал бы вам, что нам кочегар не нужен. Значит, все в порядке и можно записать.

Он взял лист и спросил мое имя.

С моим честным именем на корабле смерти? Никогда! Я не дошел еще до такого падения. Ведь после этого я никогда в своей жизни не попаду больше на порядочный корабль. Лучше увольнительное свидетельство из приличной тюрьмы, чем квитанционная книжка с корабля смерти.

Так отказался я от своего доброго имени и отрекся от всех родственных уз. У меня не было больше имени.

–Родились где и когда?

У меня не было больше имени, но у меня еще оставалась родина.

–Родились где и когда?

–В… в…

–Где?

–В Александрии.

–В Соединенных Штатах?

–Нет. В Египте.

Ну теперь у меня не осталось и родины, и единственным удостоверением моей личности на весь остаток моей жизни была с этого момента квитанционная книжка «Иорикки».

–Национальность? Британец?

–Нет. Без национальности.

Быть навеки зарегистрированным в списках «Иорикки» с моим именем и национальностью?

Возможно ли, чтобы цивилизованный американец, выросший на евангелии зубной щетки и науке ежедневного мытья ног, очутился вдруг на какой-то «Иорикке», которую он должен чистить, скоблить, мыть, красить? Моя родина - нет, представители моей родины - оттолкнули и отреклись от меня. Но могу ли я отречься от того клочка земли, дыхание которого я пил с первым моим вздохом? Не ради его представителей и не ради его флага, но ради любви моей к родине, ради ее чести я должен отречься от нее.