Уильям Фолкнер - Святилище

— Но ведь существует такое понятие, как препятствие отправлению пра…

— Препятствие кривосудию. Пусть докажут, что это я. Томми лежал в сарае, стреляли в него сзади. Пусть найдут пистолет. Я находился на месте и ждал. Бежать не пытался. Хотя мог бы. Шерифа вызвал я. Конечно, то, что там были только она, я и папа, говорит не в мою пользу. Но если это уловка, разве здравый смысл не подсказывает, что я мог бы найти другую, получше?

— Вас будет судить не здравый смысл, — сказал Хорес. — Вас будут судить присяжные.

— Пусть судят. Это и все, чем они будут располагать. Убитый найден в сарае, к нему никто не притрагивался. Я, жена, папа и малыш находились в доме; там ничего не тронуто; за шерифом посылал я. Нет-нет; так я знаю, что какая-то надежда у меня есть, но стоит хоть заикнуться о Лупоглазом, и моя песенка спета. Я знаю, чем это кончится.

— Но вы же слышали выстрел, — сказал Хорес. — Вы уже говорили.

— Нет, — сказал Гудвин. — Не говорил. Я ничего не слышал. Ничего об этом не знаю… Подождите минутку на улице, я поговорю с Руби.

Вышла она через пять минут. Хорес сказал:

— В этом деле есть что-то, чего я пока не знаю; вы оба чего-то не говорите мне. Ли предупредил вас, чтобы вы не говорили мне этого. Я прав?

Женщина шла рядом с Хоресом, держа на руках ребенка. Ребенок то и дело хныкал, его худенькое тельце судорожно подергивалось. Она вполголоса напевала ему и качала, стараясь успокоить.

— Должно быть, вы его слишком много носите, — сказал Хорес. — Возможно, если б вы могли оставить его в отеле…

— Я считаю, Ли сам знает, что ему делать, — сказала женщина.

— Но ведь адвокату нужно знать все обстоятельства, все до мелочей. Он сам решит, что говорить и чего не говорить. Иначе для чего он? Это все равно что заплатить дантисту за лечение зуба, а потом не позволить ему заглянуть вам в рот, понимаете? Вы же не поступите так с дантистом или врачом?

Женщина, ничего не ответив, склонилась к ребенку. Ребенок хныкал.

— И более того, существует такое понятие, как препятствие отправлению правосудия. Допустим, Ли показывает под присягой, что там больше никого не было, допустим, присяжные собираются его оправдать, что маловероятно, и вдруг обнаруживается человек, видевший там Лупоглазого или его отъезжающую машину. Тогда они скажут: раз Ли не говорит правды в мелочах, как верить ему, когда речь идет о его жизни?

Они подошли к отелю. Хорес распахнул дверь. Женщина даже не взглянула на него.

— Я считаю, Ли виднее самому, — сказала она, входя.

Ребенок зашелся тонким, жалобным, мучительным криком.

— Тихо, — сказала женщина. — Шшшш.

Айсом вез Нарциссу с вечеринки; было уже поздно, когда машина остановилась на углу и подобрала Хореса. Начинали зажигаться редкие огни, мужчины, поужинав, неторопливо тянулись к площади, но убийце-негру было еще рано начинать пение.

— А ему надо бы поторопиться, — сказал Хорес. — У него остается только два дня.

Но убийца еще не появлялся в окне. Тюрьма выходила фасадом на запад; медно-красные лучи заходящего солнца падали на захватанную решетку и на маленькое бледное пятно руки, ветра почти не было, и вытекающие из окна голубые струйки табачного дыма медленно расплывались рваными клочьями.

— Только нехорошо будет держать там ее мужа без этого несчастного зверя, отсчитывающего последние вздохи во всю силу голоса…

— Может, повременят и повесят их вместе, — сказала Нарцисса. — Иногда ведь так поступают, не правда ли?

Хорес развел в камине небольшой огонь. Было не холодно. Теперь он пользовался лишь одной комнатой, а питался в отеле; остальная часть дома вновь была заперта. Попытался читать, потом отложил книгу, разделся и лег в постель. Было слышно, как городские часы пробили двенадцать.

— Когда все будет позади, я, пожалуй, отправлюсь в Европу, — сказал он. — Мне нужна перемена. Или мне, или штату Миссисипи, одно из двух.

Возможно, несколько человек еще стоят у забора, потому что это последняя ночь убийцы; его крупная, гориллоподобная фигура приникла к прутьям решетки, он поет, а на его силуэте, на клетчатом проеме окна бьется и мечется рваная печаль айланта, последний цветок уже упал в густые пятна на тротуаре. Хорес опять заворочался в постели.

— Хоть бы убрали с тротуара всю эту дрянь, — сказал он. — Проклятье. Проклятье. Проклятье.

Заснул Хорес поздно; до рассвета он не мог сомкнуть глаз. Разбудил его чей-то стук в дверь. Была половина седьмого. Он подошел к двери. За нею стоял швейцар-негр из отеля.