Уильям Фолкнер - Святилище

— И возвращайся в Кинстон до конца всей истории, — сказала Нарцисса. Эти люди тебе никто. Чего ради ты должен заботиться о них?

— Я не могу стоять сложа руки и видеть несправедливость…

— Ты, Хорес, не сможешь даже подступиться к несправедливости, — сказала мисс Дженни.

— Ну тогда иронию судьбы, кроющуюся в обстоятельствах дела.

— Хмм, — протянула мисс Дженни. — Видимо, дело в том, что это единственная твоя знакомая, ничего не знающая о тех креветках.

— Опять я, как всегда, разболтался, — сказал Хорес. — Придется надеяться, что вы…

— Чепуха, — сказала мисс Дженни. — Думаешь, Нарцисса позволит кому-то узнать, что ее родственник знается с людьми, способными на столь естественные вещи, как любовные утехи, грабеж или кража?

Скрытностью Нарцисса отличалась. В течение всех четырех дней между Кинстоном и Джефферсоном Хорес рассчитывал на это ее качество. Он не ждал, что она — как и любая женщина — будет слишком уж волноваться из-за мужчины, которому не жена и не мать, когда приходится тревожиться и заботиться о сыне. Но скрытности ожидал, потому что сестра в течение тридцати шести лет отличалась ею.

Когда Хорес подъехал к городскому дому, в одной из комнат горел свет. Войдя, он зашагал по полу, который отмывал сам, проявив с тряпкой не больше мастерства, чем с потерянным молотком, которым десять лет назад заколачивал окна и ставни, он, так и не научившийся водить машину. Но с тех пор прошло десять лет, вместо того молотка появился новый, которым Хорес извлек неумело забитые гвозди, в открытые окна виднелись участки вымытого пола, идиллические, словно заброшенные пруды, в призрачном окружении зачехленной мебели.

Женщина еще не укладывалась и не раздевалась, только сняла шляпку и положила на кровать, где спал ребенок. Лежа рядом, они создавали впечатление неустроенности явственнее, чем искусственное освещение и свежая постель в пропахшем долгим запустением жилье. Казалось, женственность — это некий ток, идущий по проводу, на котором висят несколько одинаковых лампочек.

— У меня на кухне кой-какие вещи, — сказала женщина. — Я сейчас.

Ребенок лежал на кровати под лампочкой без абажура, и Хорес подумал, почему это женщины, покидая дом, снимают абажуры со всех ламп, хотя больше ни к чему не притрагиваются; он смотрел на ребенка, на его посиневшие веки, образующие на фоне свинцового цвета щечек тусклый, синевато-белый полумесяц, на влажную тень волос, покрывающих головку, на поднятые, тоже потные ручонки и думал: «Боже мой. Боже мой».

Он вспоминал, как впервые увидел ребенка в ящике за печью в том полуразрушенном доме за двенадцать миль от города; о гнетущей близости Лупоглазого, нависшей над домом будто тень чего-то размером со спичку, уродливо и зловеще искажающая нечто знакомое, привычное, большее в двадцать раз; о себе и женщине в кухне, освещенной лампой с треснутым закопченным стеклом, стоявшей на столе с чистой спартанской посудой, о Гудвине с Лупоглазым где-то в окружающей темноте, казавшейся безмятежной из-за стрекота лягушек и насекомых и вместе с тем таящей в близости Лупоглазого зловещую безымянную угрозу. Женщина тогда выдвинула ящик из-за печи и стояла над ним, спрятав руки в бесформенную одежду.

— Приходится держать его здесь, чтобы не подобрались крысы, — сказала она.

— О, — сказал Хорес. — У вас есть сын.

Тогда она выпростала руки, вскинула их жестом одновременно непринужденным и робким, застенчивым и гордым, и сказала, что он может прислать ей апельсиновых леденцов.

Женщина вернулась с чем-то, аккуратно завернутым в обрывок газеты. Хорес догадался, что это выстиранная пеленка, еще до того, как она сказала:

— Я развела в печи огонь. Должно быть, слишком уж расхозяйничалась.

— Нет, что вы, — сказал Хорес. — Поймите, это просто вопрос юридической предусмотрительности. Лучше причинить кому-то мелкие временные неудобства, чем рисковать нашим делом.

Женщина, казалось, не слышала. Расстелив на кровати одеяло, она положила на него ребенка.

— Видите ли, в чем дело, — сказал Хорес. — Если судья заподозрит, что я знаю больше, чем явствует из фактов… то есть надо попытаться внушить всем, что арест Ли за убийство — просто…

— Вы живете в Джефферсоне? — спросила женщина, завертывая ребенка в одеяло.

— Нет. В Кинстоне. Правда, здесь я… когда-то практиковал.

— Однако тут у вас есть родные. Женщины. Жившие в этом доме.

Подняв ребенка, она подвернула под него одеяло. Потом взглянула на Хореса.