Александр Лебеденко - Тяжелый дивизион

— По наступающему неприятелю, первое, огонь!

Уманский, спотыкаясь, припадая, катится к окопу.

Пулеметный прапорщик опять подсаживается к аппарату.

— Ну как, есть еще снаряды? Здорово работаете. А у нас ленты к концу. Ружейные патроны для контратаки отложены.

— А пойдут в контратаку?

— Как не пойдут? Пойдут. Только народу мало. Ленивых подгоним. Полевой суд тоже не масленица!

— А вы не боитесь?

— Кого — своих? — Прапорщик ухмыльнулся. — Бывает, но не часто. Эти проверенные, каждого знаем. Вот пополнение придет — будет хуже. Иных сразу отправляем в обоз, в командировку. Подальше от греха… По глазам видно. Вы не думайте, что они все такие серенькие да такие тихие. Злобы у них накопилось — невпроворот. Только еще не разобрались, на кого ее нацелить: то ли на немцев, то ли на кого еще; я ведь их знаю — в деревне вырос, отец и дед — священники.

Он помолчал.

— Вы только зря об этом не болтайте. Об этом как-то неприятно говорить.

Бойница скупо показывает полосу поля на борту Лысой горы. Группы людей стали чаще. Из окопов и блиндажей поднимаются новые цепочки германцев.

Алданов спешит, торопит телефонистов. Срывающимся голосом подает команду.

Один за другим редкой чередой гудят знакомые снаряды в высоте.

Андрей отчетливо видит, как падают они там, где перебегают немцы. При каждом разрыве черные человечки падают один за другим.

Иные, поднявшись, убегают назад. Иные поднимаются и сейчас же скрываются в ложбинах.

Андрею передается волнение Алданова.

— Эх, если бы у нас было столько снарядов, как у немцев, — говорит пожилой мешковатый фельдфебель, — мы бы били их, как австрийцев в Галиции. Не ходи к нам! Мы тебя не трогали… Не суйся в наш дом…

Алданов торопит, Алданов неистовствует:

— Огонь!

— Огонь!

— Огонь!

Из блиндажа выбегает пехотный поручик.

Поручик кричит Алданову:

— Усильте огонь! Неприятель у проволоки. У нас нет больше пулеметных лент, — жестким шепотом прибавляет он на ухо артиллеристу, — на вас вся надежда.

Над головой щелкают затворы винтовок.

— Не шали, не шали, сдержись! — кричит фельдфебель.

Его лицо уже примелькалось Андрею. Он тоже из кадровых.

— А как он в окоп ворвется, чем ты его будешь? Прикладом?

— Я уж лучше дубину, — мрачно говорит сосед Андрея. — На винтовке штык мешает.

— Сейчас получили последнюю двуколку патронов из ближнего резерва. А там — хоть отходи, хоть врукопашную. Правду сказать, сегодня вы нас выручили. — шепчет поручик. — Не привыкли, сволочи, к тяжелым!

— Готово! — кричит телефонист.

— Огонь! — еще не взобравшись наверх, спешит Алданов.

— Не мешаю, не мешаю, — убегает пехотный, и громко, на ходу, для солдат: — А я за патронами.

Винтовки положены у бойниц. Глаза стрелков прикованы к узким отверстиям. Цепи немцев залегли у заграждений. Ножницы скребут тройную проволоку.

Провод порван. Андрей спешит по окопу. За одним из траверсов его встречает воронка в пять саженей шириной. Ни козырька, ни бойниц, ни обшивки. Двенадцатидюймовый снаряд, как мясорубка, все перемолол и выплюнул деревянной, земляной кашей. Кругом суетятся люди, извлекают раненых. Ясно, что провод порван здесь. И вдруг… Ведь это тот самый столб торчит кверху рыбьим зубом! Это здесь хотел примостить Андрей телефонный аппарат в первый день! Отсюда не хотел уходить, спорил…

На обратном пути часть стены опять валится на голову. И на этот раз обе руки под землею. Пока он лежит, как спеленатый грудной ребенок, пехотинцы саперными лопатками отрывают осторожно, чтобы не поранить.

Смятое тело долго не хочет подниматься.

Григорьев стоит, Уманского нет — унесли. Алданов спустился в окоп. Аппарат беспризорно брошен в угол.

— Работает? — спрашивает Андрей.

Григорьев машет рукой.

— Теперь все равно. На батарее все снаряды…

Ближний пехотинец плюется и швыряет на дно траншеи винтовку. Немецкий огонь бушует.

Снаряд влетает в окоп. Сухой треск. Все в дыму. Закрываясь руками, из дыма выходит солдат, и вслед за ним выплывает смятое страданием лицо другого.

— Вы ранены? — бросается к нему Андрей.

Пехотинец стонет и держится рукой за ягодицу.

Ему спускают штаны. На теле красная широкая полоса. Это осколок оторвал от бревна толстую щепу и щепою выпорол солдата.

Санитары уже уносят двух убитых и трех раненых.

Телефон молчит, как урна на могиле…

Алданов, сняв фуражку и обтирая голову платком, говорит:

— Кончено наше дело.