Александр Лебеденко - Тяжелый дивизион

Там, где ехали Соловин и Ставицкий, стоял медленно расходившийся клок молочного тумана. Когда он рассеялся, Андрей увидел лежавшую на земле и дрыгающую шеей лошадь Ставицкого.

Черный конь Соловина с седлом на боку мчался к дальней опушке, а сам Соловин сидел на земле. Его ладони глубоко, с рукавами погрузились в дорожную пыль.

Андрей справился с собою и, соскочив с седла, подбежал к месту, где в луже крови издыхала лошадь Ставицкого. Из-под лошади торчала нога в начищенном сапоге с серебряной шпорой. Завалившись за конский круп, с широко раскрытым ртом и остекленевшими глазами, лежал поручик Ставицкий.

— Помогите встать, — прохрипел вдруг Соловин.

— Вы не ранены, Дмитрий Михайлович? — спросил Андрей.

— Нн-не знаю… кажется, нет, контужен…

— Куда? — спросил подъехавший Дуб.

— В ж… — обозлился Соловин.

Он с трудом поднялся на ноги, и подъехавший трубач стал отряхивать пыль с широких штанов, вправленных в низкие сапоги полковника.

С помощью Багинского и трубача Соловин взгромоздился на пойманного коня и поскакал за генералом.

— Пуля в сердце, навылет. Без мук и сомнений. Враз! — сказал Кольцов Андрею. — А командирская контузия — это счастливый лотерейный билет. Теперь только стриги купоны.

Андрей помчался на батарею за лазареткой…

Под старыми соснами было по-прежнему прохладно и мирно.

Андрей вскачь подлетел к офицерской палатке.

— Ваше благородие, — отрапортовал он Алданову. — Поручик Ставицкий убит шрапнельной пулей в сердце.

— Что? Кого? Кто? — понеслось со всех сторон. Солдаты, кто как был, бежали к Андрею.

— Шап'и долой! — неожиданно фальцетом скомандовал Алданов.

Почти все солдаты были без шапок; два-три человека медленно стащили головные уборы.

— Поручи' Ставиц'ий убит на развед'е! — выкрикнул опять Алданов.

Многие закрестились.

— Первый, — услышал Андрей чей-то шепот и подумал: «Но не последний. Впрочем, разве не Фукс первый? Разве Фукс не жертва войны?»

Со всех сторон смотрели русые растрепанные головы. Крестясь, наклоняли головы, показывая сивые и черные обросшие затылки, расстегнутые вороты. Стричься на походе было некогда. Казенное добро поизносилось. Из-под пригнанной, аккуратной, обезличивающей формы выглядывали люди.

«Кому куда попадет пуля? — думал Андрей. — Ставицкому в сердце. А этому белобрысому? Может быть, в нос. Будет дыра. Интересно, есть ли у Ставицкого дыра в груди? Говорили, Ставицкий недавно женился. И у всех людей этих есть жены или невесты. Но Ставицкий — профессионал военный. А эти люди ни одного дня не мечтали о военных подвигах и не стремились к игре в кукушку с германской артиллерией».

Ставицкого привезли в сумерки и, накрыв трехцветным флагом, положили в санитарной повозке, убрав желтыми и голубыми цветами, которые росли в придорожной заросшей канаве.

Вечером обсуждали: сообщить ли жене телеграммой с общим сочувствием, или пусть узнает из списков в газетах. Все-таки позже!

— Неудачно сыграла Мария Алексеевна! — изрек Кольцов.

— Почему? — не сообразил Андрей.

Станислав угодливо наклонился и прошептал на ухо:

— Она была жóной генерала, а сбежала к поручнику. Таке коханья было! Но она, певном, пенсион получи. А вот солдатова жóна, то нех сгúне.

На заре у канавы над дорогой поставили беленький рубленый крест.

На жестяной доске написали краской:

Здесь покоится прах поручика Отдельного тяжелого дивизиона Александра Александровича Ставицкого, в бою у Красностава убиенного. Упокой, господи, раба твоего, идеже праведники упокояются.

— Приедет жена, поставит крест получше. А если наступать будем, тело извлечем и в Россию отправим, — сказал командир дивизиона.

«А жаль, — настойчиво думал Андрей, — что я не посмотрел, есть ли дырочка в груди».

Через час после погребения был отдан приказ подвести передки и идти в тыл, так и не заняв позицию, которую отыскала вчера офицерская разведка.

— Боятся потерять тяжелую, — объяснил Кольцов.

— Куда же теперь?

— На север, на Холм.

Начались походы.

Невидимый враг напирал с юга. По полям, по дорогам медленно отступали к северу пешие отряды, обозы, парки, батареи и, наконец, цепи запыленных, с черными лицами, рваными ботинками и сапогами «серых шинелей».

Шли по большей части молча. Песен не было слышно.

За цепями арьергардов шла сплошная линия пожаров. Стена дыма поднималась к небу и медленно ползла к северу, образуя острова пламени там, где навстречу ей попадались фольварки и деревни. Казалось, она стоит недвижно, и это земля сама, как широкая кинолента, медленно, неудержимо подплывает под ее косматую бело-черную грудь. Искры затухающих костров были рассыпаны по полям всюду, где еще вчера рядами стояли неубранные копны и скирды хлеба.