Натаниель Готорн - Рассказы

Страшная женщина! Она — святая покровительница молодых врачей и закадычный друг старых. Обитатели домов, в которые она входит, запасаются траурными одеждами, следом за ней идет гробовщик, и погребальный звон извещает нас о том, что она покидает порог дома. Сама Смерть встречалась с ней у изголовья стольких больных, что в знак приветствия протягивает сиделке Тутейкер свою костлявую руку. Это ужасная женщина. И можно ли себе представить, чтобы эта служанка человеческих немощей и несчастий с ее мрачностью, насквозь пропитанная всем, что есть самого грустного в участи смертных, — что она сможет когда-нибудь вновь стать веселой и радостной, даже если ее омыть в солнечном сиянии вечности? Не утратила ли она за время долголетнего общения с горем своих наследственных прав на бессмертную радость? Уцелел ли в ее душе хоть единый росток счастья?

Чу! Кто-то нетерпеливо стучится в дверь сиделки Тутейкер. Вздрогнув, она приходит в себя от своих сонных грез, отодвигает в сторону пустой стакан и чайную ложку и зажигает лампу от тлеющих в камине углей. Снова раздается: стук, стук, стук! — и она поспешно спускается с лестницы, размышляя, кто же на этот раз из ее друзей стоит у врат Смерти, если за сиделкой Тутейкер прислали столь настойчивого посыльного. Стук раздается снова в тот момент, когда ее рука уже коснулась замка. «Быстрей, сиделка Тутейкер! — кричит человек с порога. — Старому генералу Фейну подагра перекинулась на живот, и он послал за вами, чтобы вы ухаживали за ним на его смертном одре. Поторопитесь, нельзя терять ни минуты».

— «Фейн! Эдуард Фейн! Так он послал за мной наконец? Я готова. Сейчас наброшу накидку и иду. Итак, — говорит эта старуха с мертвенно-бледным лицом, одетая во все черное, как для похорон, — итак, Эдуард Фейн не забыл о своем Розовом бутоне».

Мы получили ответ на наш вопрос. В душе ее живет еще росток счастья. Ее долго хранимая верность, ее память о радостном прошлом, уцелевшая среди мрака ее последующей жизни, словно благоуханный цветок в гробу, говорят о том, что к жизни возродить можно все. В более благоприятном климате Розовый бутон может ожить снова и вновь собрать в своей сердцевине блестящие капельки росы.

Молодой Браун вышел в час заката на улицу Салема, но, переступив порог, обернулся, чтобы поцеловать на прощание молодую жену. Вера — так звали жену, и это имя очень ей шло — высунула из дверей свою хорошенькую головку, позволяя ветру играть розовыми лентами чепчика, и склонилась к молодому Брауну.

— Милый мой, — прошептала она тихо и немного грустно, приблизив губы к самому его уху. — Прошу тебя, отложи путешествие до восхода солнца и проспи эту ночь в своей постели. Когда женщина остается одна, ее тревожат такие сны и такие мысли, что подчас она самой себя боится. Исполни мою просьбу, милый муженек, останься со мной — хотя бы одну только эту ночь из всех ночей года.

— Вера моя, любовь моя, — возразил молодой Браун. — Из всех ночей года именно эту ночь я не могу с тобой остаться. Это путешествие, как ты его называешь, непременно должно совершиться между закатом и восходом солнца. Неужели, моя милая, дорогая женушка, ты уже не доверяешь мне, через три месяца после свадьбы?

— Если так, иди с миром, — сказала Вера, тряхнув розовыми лентами. — И дай бог, чтобы, вернувшись, ты все застал таким, как оставил.

— Аминь! — воскликнул молодой Браун. — Прочитай молитву, дорогая Вера, и ложись спать, как только стемнеет; и ничего дурного с тобой не приключится.

Так они расстались, и молодой человек пошел прямой дорогой до самого молитвенного дома; там, прежде чем свернуть за угол, он оглянулся и увидел, что Вера все еще смотрит ему вслед и лицо ее печально, несмотря на розовые ленты.

«Бедная моя Вера! — подумал он, и сердце у него дрогнуло. — Не злодей ли я, что покидаю ее ради такого дела? А тут еще сны, о которых она говорила! Мне показалось, при этих словах в лице ее была тревога, точно вещий сон и вправду открыл ей, что должно свершиться сегодня ночью. Но нет, нет; она умерла бы от одной подобной мысли. Ведь она — ангел во плоти, и после этой ночи я никогда больше не покину ее и вместе с ней войду в царствие небесное».

Приняв на будущее столь похвальное решение, молодой Браун считал себя вправе пока что поспешить к недоброй цели своего путешествия. Он шел мрачной и пустынной дорогой, в тени самых угрюмых деревьев леса, которые едва расступались, чтобы пропустить узкую тропинку, и тотчас же снова смыкались позади. Трудно было вообразить себе более уединенное место; но в подобном уединении есть та особенность, что путник не знает, не притаился ли кто-нибудь за бесчисленными стволами и в сплетении густых ветвей, и, одиноко шагая по дороге, проходит, быть может, в гуще неведомой толпы.