Торнтон Уайлдер - День восьмой

И вот назавтра, после переговоров с мистером Кенни, Софи поздно вечером проскользнула в комнату к старшей сестре. В одной руке она держала зажженную свечку, в другой — яркую вывеску, на которой значилось: «Пансион „Вязы“. Комнаты со столом». Она села у кровати на пол и прислонила вывеску к коленям.

— Лили! Проснись, Лили!

— Что случилось?

— Смотри!

— Софи! Что это такое? — Ответа не было. — Ты с ума сошла, Софи!

— Лили, ты мне должна помочь уговорить маму. Тебя она слушает. Ты должна объяснить ей, как это важно. Лили, для нас это единственный выход. Иначе мы просто умрем с голоду. И потом, Лили — это нам даст возможность видеть людей. Так ведь нельзя жить, совсем никого не видя. Люди будут случаться разные — старые, молодые, подумай, как интересно. Вы с мамой займетесь стряпней, а нам с Констанс останется уборка и постели.

— Но, Софи, такие ужасные люди!

— Почему же непременно ужасные? Поставим лампы в каждую комнату. А вечерами все будут собираться в гостиной и слушать твое пение. Я знаю место, где можно раздобыть пианино.

Лили приподнялась на локте.

— Но мама не захочет терпеть чужих людей в доме.

— Ну если явится какой-нибудь неприятный человек, она всегда может сказать, что все комнаты заняты. Ты мне только помоги уговорить ее, Лили, хорошо?

Лили опустила голову на подушку.

— Хорошо, — тихо сказала она.

— Я-то каждый день вижу людей, но ведь ты и Конни не видите никого. Это очень плохо. Вы так одичаете. Может быть, даже подурнеете.

На следующий день после ужина Лили читала вслух «Юлия Цезаря». Мать шила. Младшие сестры, сидя на полу, распускали старые детские одеяльца, наматывая клубки пряжи. Лили дочитала сцену до конца и глянула на Софи.

— Устали глаза, дорогая? — спросила мать. — Давай, я почитаю немного.

— Нет, мама. Вот Софи что-то хочет тебе сказать.

— Мама, — медленно начала Софи. — Наш дом очень большой. Слишком большой для нас. Как ты думаешь, что если нам приспособить его под пансион?

— Что? Что ты такое говоришь, Софи?

Софи выхватила из-за спины вывеску и поставила себе на колени. Мать несколько секунд смотрела, ошеломленная, потом в гневе поднялась с места.

— Софи, ты не в своем уме! Как тебе могло прийти в голову что-либо подобное? И где ты откопала эту пакость? Сию же минуту выбрось ее вон! Ты просто по молодости лет не понимаешь того, что говоришь. Удивляюсь тебе, Софи.

В «Вязах» не принято было повышать голос. Констанс заплакала.

Лили сказала:

— Мама! Мамочка, дорогая, не торопись, подумай.

— О чем тут думать?

Софи подняла голову и, глядя матери прямо в глаза, сказала размеренно и веско:

— Папа одобрил бы это. Папа сам посоветовал бы нам так поступить.

Мать вскрикнула, точно от удара.

— С чего ты это взяла, Софи?

— Кто любит, тот постоянно думает о тех, кого любит. Вот и папа думает о нас. И надеется, что мы найдем выход — именно что-нибудь вроде этого.

— Девочки, ступайте, оставьте меня вдвоем с Софи.

— Я тоже останусь, мама, — возразила Лили. — А ты, Констанс, иди погуляй в саду.

Констанс обхватила колени матери.

— Я не хочу уходить одна. Мамочка, позволь мне не уходить.

Слова Софи так потрясли Беату, что после первой вспышки ей не удавалось вновь овладеть своим голосом. Вся дрожа, она отошла к дальнему окну. Она чувствовала, что ей некуда деться, что ее силой втаскивают обратно в жизнь.

— Наверно, папе было бы неприятно знать, что мы ходим в обносках, вечерами сидим без света. Он надеется, что мы здоровы и благополучны — как мы надеемся, что здоров и благополучен он. Скоро зима. Пусть ты запасла овощей и фруктов, но придется покупать муку, да мало ли что еще. И потом Констанс — она ведь растет, ей нельзя совсем без мяса. Так сказано в книжке, которую мы недавно читали. А как чудесно было бы написать Роджеру, что он может больше не посылать нам денег. Ведь, наверно, они ему еще нужнее, чем нам. Я знаю, содержать пансион не так просто, но ты такая прекрасная хозяйка, мама, ты сразу сумеешь наладить дело.

Лили подошла к матери и поцеловала ее.

— Давай попробуем, мама, — сказала она негромко.

— Но, Софи, Софи, как ты не понимаешь — никто в наш дом не пойдет.

— Мистер Сорби из «Иллинойса» всегда очень добр ко мне. Как-то раз во время дождя он разрешил мне продавать лимонад у него в холле и сказал, чтобы я и впредь приходила, когда захочу. Иногда в «Иллинойс» наезжает столько народу, что там не хватает места, и многим приходится всю ночь просиживать в креслах внизу — даже дамам. Раньше он в таких случаях посылал кое-кого к миссис Блейк, но миссис Блейк сломала ногу и теперь не может брать постояльцев. А еще, говорят, школьным учительницам не нравится, как в «Иллинойсе» кормят. Я думаю, они бы охотно столовались у нас. И даже жить им наверняка было бы приятней у нас, чем у миссис Боумен или у миссис Гаубенмахер.