Альфонс Доде - Письма с мельницы

— Тог… да… свя… той… И… ри… ней… вос… клик… нул: «Я… пше… ни… ца… гос… под… ня… Дол… жно… мне… быть… пе… ре… мо… ло… тым… зу… ба… ми… сих… зве… рей».

Я потихоньку подошел к двери и заглянул.

В мирном полумраке комнаты в глубоком кресле спал, открыв рот, положив руки на колени, старичок с розовыми щечками, весь в морщинах до самых кончиков пальцев. У его ног девочка в синем платье, в большой пелерине и маленьком чепчике, как ходят приютские сиротки, читала по книге, которая была вдвое больше, чем она сама, «Житие св. Иринея». Чудодейственное ее чтение сказывалось на всем доме. Старик спал в своем кресле, мухи — на потолке, канарейки — в клетках на окне, большие часы на стене храпели: тик-так, тик-так. Во всей комнате не спала только длинная полоса света, белая и прямая; она падала сквозь щели в ставнях и вся искрилась пылинками, кружившимися в бесчисленных малюсеньких хороводах… Среди всеобщей дремоты девочка с важным видом читала:

— Сей… час… же… два… льва… на… бро… си… лись… на… не… го… и… по… жра… ли…

В это мгновение я вошел… Появление в комнате львов св. Иринея не вызвало бы такого переполоха. Совсем как в театре! Девочка вскрикивает, книга падает, канарейки, мухи просыпаются, часы бьют, старик в испуге вскакивает, а я, тоже смутившись, останавливаюсь на пороге и громко кричу:

— Здравствуйте, добрые люди! Я друг Мориса.

Если бы вы только видели бедного старика, если бы вы видели, как он раскрыл мне свои объятия, как расцеловал меня, как он жал мне руки, как суетился по комнате, восклицая:

— Господи боже мой! Господи боже!..

Каждая морщинка на его лице сияла. Он покраснел. Он залепетал:

— Ах, сударь мой!.. Сударь мой!..

Потом побежал к дверям и позвал:

— Мамочка!

Скрипнула дверь, в коридоре, словно мышка, шмыгнула… и появилась Мамочка. Нельзя себе представить ничего милее этой старушки в чепце с рюшами, в коричневом платье, с вышитым платочком в руке, который она взяла в мою честь, как то полагалось по старинной моде… До чего умилительно они были похожи друг на друга! Будь у него букли и чепец с желтыми рюшами, его тоже можно было бы назвать Мамочкой. Только подлинная Мамочка, верно, вдоволь наплакалась на своем веку, и морщин у нее было куда больше. При ней тоже была приютская сиротка — маленький страж в синей пелерине, никогда не оставлявший ее одну. Нельзя было себе представить ничего трогательнее этих двух старичков на попечении сироток-синявочек.

Войдя, Мамочка сделала мне церемонный реверанс, но старик сразу положил конец церемониям:

— Это друг Мориса…

А она задрожала, расплакалась, уронила платочек, покраснела, да как еще покраснела, покраснела сильнее, чем он!.. Ох уж эти мне старики! И крови-то у них всего несколько капель, а чуть разволнуются, и она сейчас же бросается им в лицо…

— Скорей, скорей подай стул!.. — говорит старушка своей сиротке.

— Отвори ставни!.. — кричит старичок своей.

И оба, взяв меня с двух сторон за руки, засеменили к окну и распахнули его настежь, чтобы получше меня рассмотреть. Придвинули кресла, я устроился между ними на складном стуле, синявочки позади нас, и начался допрос:

— Как он поживает? Что поделывает? Почему не приезжает? Доволен ли?..

И пошло, и пошло — и так без конца.

Я отвечал, как мог, на все их вопросы, рассказывал о своем приятеле мельчайшие подробности, если их знал, без зазрения совести придумывал то, чего не знал, пуще всего боялся проговориться, что так и не заметил, крепко ли закрываются у него окна и какого цвета обои в спальне.

— Обои в спальне?.. Голубые, сударыня, светло-голубые с гирляндами…

— В самом деле? — умилялась бедная старушка и прибавляла, обернувшись к мужу: — Хороший он у нас мальчик!

— Ой, какой хороший мальчик! — с восторгом подхватывал он.

И все время, пока я рассказывал, они кивали головой, многозначительно улыбаясь, подмигивая с понимающим видом, а то еще старичок наклонялся ко мне и шептал:

— Говорите погромче… она туга на ухо…

И она тоже просила:

— Погромче, пожалуйста!.. Он не очень хорошо слышит…

Тогда я повышал голос, и оба благодарили меня улыбкой, и в этих померкших улыбках, с которыми они наклонялись ко мне, стараясь в глубине моих глаз отыскать образ своего Мориса, я, растроганный до слез, находил его образ, смутный, неясный, почти неуловимый, словно мой друг улыбался мне издали сквозь дымку.

Вдруг старичок встрепенулся:

— Мамочка, как это я упустил!.. Он, верно, не завтракал?