Павел Дан - Избранное

— До конца осталось тридцать минут, — объявляет экзаменатор.

Прямоугольное туловище, огромная голова с торчащими в разные стороны клоками седых волос, нависшие кустистые брови, и узкие маленькие глазки, точь-в-точь как у змеи, затаившейся в кустарнике, — преподаватель сидит за кафедрой и следит за огромной ступенчатой аудиторией, словно паук за мухами, что запутались у него в паутине. Сидит, следит и пожевывает губами, будто непрестанно что-то ест.

Преподаватель раздражен, рассержен — разве не предупреждал он перед началом экзамена, что не потерпит ни малейших нарушений, но студенты позволяют себе все-таки возмутительнейшие вещи!

Ну вот, кажется, образумились, угомонились.

Преподаватель заскучал.

Закатное солнце затянули облака, в аудитории сделалось еще сумрачнее.

Даже перья будто сковала усталость. Даже их одолевает сон.

Преподаватель подпирает рукой голову и сладко-сладко во весь рот зевает: а-а-а…

Но тут же замечает непозволительную возню и вскакивает:

— Это что такое?!

Он спускается с кафедры, он забирается на самый последний ряд, останавливается и оттуда обводит инквизиторским оком всю аудиторию. Тихо. Тяжело ступая, он спускается вниз. И вдруг резко оборачивается назад, грузно повернувшись всем своим корпусом: студенточка быстренько прячет что-то за пазуху.

— А нуте-ка подайте сюда! — оглушительно кричит преподаватель, и окна отвечают ему дребезжанием.

Тщедушный паренек на другом конце аудитории вытирает перо, с испугу он съеживается, замирает с открытым ртом, перо дрожит, вонзившись в листок с казенной печатью.

С глухим стуком падает на пол чья-то толстая тетрадь — ком земли на крышку гроба.

Преподаватель в ярости рвет на мелкие клочки работу незадачливой студентки и швыряет их себе под ноги.

Студентка встает, она хочет что-то сказать, объяснить, но, взглянув в лицо преподавателю, помертвев, опускается на скамейку.

— Госпо… Госпо… — шепчет она.

— Черт бы побрал этот народ! — гремит преподаватель с кафедры. — Я же предупреждал, если замечу, что… что-нибудь… немедленно вон — и на дисциплинарный совет факультета! Безобразие! Ни стыда, ни совести! Взрослые люди, называется!

Со скамейки поднимается первокурсница, белобрысая худышка с перекинутыми на грудь косицами, она потерянно озирается вокруг, будто оказалась в совершенно незнакомом месте, и глаза ее наливаются слезами.

Она пробирается по проходу, но стоит полу заскрипеть у нее под ногами, она пугается, останавливается и наконец тихо-тихо, едва ступая, подходит к кафедре, белая как мел, с глазами, полными ужаса, словно преступник на место казни.

— Господин преподаватель… я… я…

Преподаватель не отрываясь смотрит на дверь, рассеянно барабаня пальцами по кафедре:

— Как! Вы еще здесь, барышня?

— Господин преподаватель… кончено… стипендия… папа… — доносятся обрывки фраз сквозь рыданья.

— Неужели все еще здесь? — недоумевает преподаватель, не удостаивая ее даже взглядом.

Студентка, пошатываясь, идет к двери. И вдруг быстро-быстро бежит обратно, словно решилась на что-то отпаянное, словно сейчас накинется на преподавателя и… она молча опускается на пол возле кафедры и отчаянно по-детски плачет.

Утомленный этой, согласитесь, нелепой сценой, которая как-то уж чересчур затянулась, преподаватель встает и, бормоча что-то себе под нос, отходит к окну. Дома, улица, он смотрит на все это с раздражением, с трудом удерживаясь, чтобы не обернуться на всхлипы у себя за спиной.

Вон воробьи облепили телеграфные провода — жалкие серые комочки пыли.

На противоположной стороне, прямо напротив окна, остановился калека на деревянной ноге, утер пот рукавом и смотрит перед собой пустым, невидящим взглядом, пощупал протез, поправил что-то, топнул и поковылял дальше, похожий на большое неуклюжее насекомое.

Городской шум притих, отхлынул, только где-то захлебываясь кричит пронзительно клаксон, кричит и кричит, будто от тоски и одиночества.

И мало-помалу тиски, сжимающие сердце, ослабевают.

Светлые картины неожиданно рано оборвавшегося детства, освещенные нежной материнской улыбкой, мелькают, мелькают перед глазами, словно кадры кинофильма.

Аудитория, студенты, дома, улица — все будто утонуло в глубоких бесцветных спокойных водах, оставив по себе лишь смутное чувство жалости к собственному бессилию. «К чему это все?» — невольно задается тихий вопрос, которым одаривает человека вечность, когда он готов уже расстаться с земным.