Алексей Будищев - С гор вода

Семья, где я живу, состоит всего из трех лиц: Торопова, толстого седеющего брюнета с огромным круглым животом, похожим на воздушный шар, и сонными глазами, как у коровы, вечно пережевывающей жвачку, его жены Лидии Михайловны, полной, но все еще стройной блондинки, и их сына Володи.

За обеденным столом я в этой семье являюсь четвертым. И я люблю этот обеденный час. За небольшим столом мы сидим все тесным и дружным кружком, так что юбки Лидии Михайловны порою прикасаются к моим сапогам нежным и вкрадчивым прикосновением; и я даже сквозь грубую кожу сапог сладко ощущаю их нежную ласку. Торопов ест третью котлету и, вкусно чмокая влажными губами и как-то протяжно хлопая языком, тяжко сопит, точно везет воз.

Лидия Михайловна с досадой морщится:

— Петя, не сопи так страшно!

А на столе так приятно пахнет молодой редиской, копченым лещом и холодным сливочным маслом. А из сада льются запах черемухи, веселые солнечные лучи и серебряные переливы иволги. Юбки Лидии Михайловны вторично касаются моих сапог, вторгаются в меня, бросая в сладкую истому. В глазах ее я вижу нежность и томную ласку. Называя меня по имени, она вдруг начинает слегка картавить. Вместо Лев Львович, она говорит: Ев Йвович! И как это мило выходит, как это мило выходит!

Ах, непременно надо будет нынче же подстричь ногти и на ногах!

— Ев Йвович!

Это звучит, как музыка, как Эолова арфа в садах счастливой Аркадии…

После шести часов пополудни утомившееся солнце делается милосерднее, жар спадает. Я только что выкупался в речке, кстати перед купаньем подровнял на ногах ногти, и чувствую себя радостным, как греческий бог, как дикарь.

Торопов еще спит с после обеда; за три комнаты слышно его тяжкое храпенье, сиплое бульбуканье, придушенный свист. Воробьи с забора, скосив головы, с любопытством прислушиваются к этим звукам.

Володя на балконе, под тенью тополя, начал уже учить уроки на завтра. Нудно, почти стонущим голосом он дудит:

«Причастия страдательного залога настоящего времени образуются от… Причастия страдательного времени настоящего залога образуются от… Образуются от… Образуются от…»

А в саду поет иволга и пахнет черемухой.

Я иду дорожкой по саду и завистливо кошусь на беседку, всю увитую хмелем. Я знаю: там сидит Лидия Михайловна с желтой книжкой французского романа в руках.

Перед ней на маленьком столике стакан с тающим льдом и блюдечко с вареньем из райских яблочек. И все вокруг нее так великолепно, так полно будоражным томлением. Я иду мимо беседки, кошусь туда завистливым взглядом и думаю, как — «быть, или не быть»: «Позовут меня туда, или нет?»

— Ев Йвович! — слышу я через мгновение.

Я вхожу и вижу золотистый пушок у оголенных локтей Лидии Михайловны. Дыхание мое спирается, как в дыму пожарища. Мне кажется, что загораются даже мои волосы под студенческой фуражкой. Лидия Михайловна пробует заговорить со мной, но я не в силах произнести ни звука. Потупясь, я слушаю, как на балконе долбит Володя:

«От первого лица множественного числа… Множественного числа, множественного числа…»

Кое-как я вытягиваю из себя в ответ два-три слова. И вдруг, отвернувшись к стене, начинаю тяжко плакать, обессиленный непонятным томлением, робостью, страхом, огромной радостью, целой безумной ватагой острых, мучительных и сладких ощущений. Лидия Михайловна смотрит на меня сперва с изумлением, а потом с нежной лаской.

— Ев Йвович? Ев Йвович? — слышу я ее вопросительный шепот, полный недоумения и ласки.

Она подходит ко мне и кладет на мое плечо руку. Я схватываю эту руку у локтя обеими руками, как драгоценнейший дар жизни, но тотчас же в слепом ужасе отпускаю. И отвертываюсь к стене, как убийца. Я молчу, молчу как зарезанный, горлом глотая слезы. Молчит и она, но обостренным слухом я слышу ее дыхание, толкающее меня прямо в сердце жаркими толчками.

Потом она говорит мне воркующим шепотом:

— Вы любите гулять ночью при свете звезд?

— Да… — шепчу я.

— Пойдемте сегодня… после ужина в луга… где цветут черемухи? — Ее шепот делается еще более воркующим и благоухает всеми радостями земли.

— Да… — шепчу я.

— Тем более, что сейчас же после ужина спать негигиенично, — замечает она деловито.

Я шепчу:

— Да…

Когда мы идем из беседки, она играет сорванным по дороге цветком одуванчика и картаво напевает на мотив из «Пиковой дамы»:

И вдруг со смехом бьет меня по губам цветком одуванчика. Покраснев до бровей, я поднимаю упавший цветок и застенчиво продергиваю его в петлицу куртки.