Исаак Башевис-Зингер - Пена

— Откуда вы знаете?

— Ребе, слухами земля полнится, а я, как вы понимаете, не глухой.

— О ней что, разговоры ходят?

— У людей языки длинные, но я им сказал: если девушка не хочет, нельзя ее принуждать.

Раввин дернул себя за бороду.

— Боже упаси, никто ее не принуждал, но она нервная, как ее мать. Нервы, это болезнь такая. Разойдется человек и такого натворит, что потом долго жалеет. Теперь это называется «нервы», а раньше называлось просто: злое начало. В Талмуде сказано, что человек грешит лишь тогда, когда в него вселяется дух глупости. Но всегда есть выбор, все можно преодолеть, если очень сильно хотеть. Врачи назвали грехи нервами, чтобы не надо было раскаиваться. Никто же не виноват, раз это болезнь! Но это ошибка. Если бы человек не мог обуздать свой гнев, то гнев не был бы грехом…

— Да, ребе, но ведь бывает, что человек и правда собой не владеет. Был у нас в Аргентине один гой, испанец. Жена узнала, что у него есть любовница, ну и стала ему печенки переедать. А у него от любовницы тоже дети были, в тех краях это обычное дело. Короче говоря, как-то раз жена так его вывела из себя, что он не выдержал, снял со стены ружье и застрелил и ее, и детей заодно. Потом пошел к любовнице и там то же самое устроил. Только одна девочка спаслась, пяти лет, успела под кровать спрятаться. А когда он сам попытался застрелиться, ружье дало осечку, ну, его повязали и в тюрьму…

Раввин нахмурил брови.

— Повесили?

— Нет, в сумасшедший дом заперли.

— Что ж он наделал! Теперь до самой смерти там просидит, а на том свете будет держать ответ перед Господом. Пролитая кровь взывает из земли и обвиняет убийцу. Совершить такое из-за минутного гнева! Жизнь коротка! Нас посылают сюда творить добро, а не зло, не дай Бог…

Макс немного помолчал.

— Да, ребе, все верно, от первого до последнего слова.

— Если, даст Бог, дойдет до свадьбы, я хочу, чтобы вы были евреем.

— А разве я не еврей?

— Еврей должен носить бороду. Человек создан по подобию Божьему, и борода…

— Я сделаю все, что ребе прикажет.

Из кухни донесся какой-то шум. Дверь открылась, и в комнату просунулся шелковый парик:

— Извините!..

Когда Макс вышел от раввина, еще не было и часу. Макс медленно спустился по лестнице, достал платок и утер пот со лба. Немного постоял у ворот.

— И заварил же я кашу! С Рашелью я разведусь, нельзя толкать святого человека в такую грязь, а то меня мало будет на куски порезать!.. — Он даже слезу смахнул. — Господи, накажи меня, если я унижу этих праведников, пошли на меня казни египетские!

Он зашагал обратно к Гнойной. Святой человек велел ему прийти завтра. Сказал, надо все обсудить с домашними… У Макса внутри будто мотор заработал.

«Пока туда не пойду! — решил он. — Успеется! И к Шмилю Сметане тоже незачем. Больно надо искать приключений на свою голову… Лучше соберу вещи и в Рашков поеду».

Он брел куда глаза глядят. Ноги сами привели его на улицу, где было множество зеленных лавок. У дверей стояли мешки с луком и чесноком, на стенах висели связки сушеных грибов. Вдруг Макс снова оказался возле банка, который недавно рассматривал из дрожек. В ворота опять въехала карета, сзади сидели двое жандармов. Макс остановился и заглянул во двор. Там сновали служащие с бумагами в руках. Пройдя Сенаторскую (Макс узнал ее по башне ратуши), он вышел на Театральную площадь. Здесь все осталось по-прежнему: Опера, кафе Семадени. Проехала огромная платформа, нагруженная декорациями.

— Жизнь бьет ключом, — проворчал Макс, — только если ты больше не мужчина, зачем тебе театр? Что тогда тебе осталось?

Он зашел в кафе, заказал кофе с пирожком. Еврейских газет тут не было, и официант принес ему иллюстрированный журнал. Какой-то принц женится на какой-то принцессе. Макс углубился в фотографии. Четыре пажа несут тяжелый шлейф свадебного платья. Жених в мундире с эполетами. Вокруг — мужчины, увешанные орденами и медалями, и дамы в шляпах со страусиными перьями.

«Где это? — подумал Макс. — В Германии, в России, в Англии?» У него зарябило в глазах, и все в нем заклокотало от злости.

Хотя он сам много лет гонялся за телесными наслаждениями, сейчас в нем проснулось что-то вроде древнего еврейского презрения к мирским глупостям. Как это говорили в Рашкове? «Гевел-гаволим»… [53] «Суета сует» ( др.-евр. ). Чушь это все, бессмыслица. Жизнь коротка, глупо провести ее в погоне за собственной тенью…

Он огляделся по сторонам. Мужчины, женщины, молодые, старые. Кто газету читает, кто журнал. Одни беседуют, другие сами себе под нос бормочут. И у всех на лицах жадность и озабоченность, будто все они куда-то опоздали или сделали ошибку, а теперь не знают, как ее исправить.