Мигель Астуриас - Синьор президент

Третий голос:

– Постойте… Меня арестовали в пятницу: пятница… суббота… воскресенье… понедельник… понедельник… Действительно, сколько времени я уже здесь? Какой же, в самом деле, сегодня день?

Первый голос:

– У меня такое ощущение… Вам не кажется?… Будто мы где-то далеко, страшно далеко…

Второй голос:

– Пас погребли навечно в могиле заброшенного кладбища и о нас забыли…

Третий голос:

– Не говорите так!

Оба первых голоса:

– Небу…

– …дем так говори-и-ить!

Третий голос:

– Но только не умолкайте; меня пугает тишина, я боюсь;

так и кажется, будто из мрака тянется рука, чтобы схватить меня за горло и удушить.

Второй голос:

– Не умолкайте, черт побери! Расскажите, что делается в городе, ведь вы последним из нас видели его; что говорят в народе, как там вообще?… Иногда мне кажется, что весь город, как мы, потонул во мгле, стиснутый гигантскими стенами, а улицы его покрыты мертвой гнилью всех прошлых зим. Не знаю, случается ли такое с вами, но к концу зимы меня всегда мучает мысль, что вся грязь вокруг подсыхает. Когда я говорю о городе, у меня появляется зверский аппетит; вот бы сейчас калифорнийских яблок…

Первый голос:

– Не хотите ли апель-синов? Нет, я был бы счастлив, если бы мог выпить чашку горячего чаю!

Второй голос:

– Подумать только, что в городе все по-прежнему: словно ничего и не произошло, словно нас и не заточали сюда. Трамваи все так же ходят. Который час, однако?

Первый голос:

– Что-нибудь около…

Второй голос:

– Просто не представляю…

Первый голос:

– Должно быть, около…

Третий голос:

– Не умолкайте, говорите; только не умолкайте, ради всего святого. Тишина меня пугает, я боюсь; так и кажется, будто из мрака тянется рука, чтобы схватить меня за горло и удушить! – PI прибавил, задыхаясь: – Я не хотел об этом говорить, но боюсь, что нас будут истязать…

Первый голос:

– Да отсохнет у вас язык! Наверное, это очень страшно, когда тебя бьют.

Второй голос:

– Даже правнуки тех, кто стерпит надругательства, не забудут позора!

Первый голос:

– Вечно вы ересь несете; молчите лучше!

Второй голос:

– Для священнослужителей все на свете ересь…

Первый голос:

– Глупости! Вопли себе в голову!

Второй голос:

– Я говорю, что священнослужители всегда видят греховное в чужом глазу.

Третий голос:

– Не умолкайте, говорите; не умолкайте, ради всего святого. Тишина меня пугает, я боюсь; так и кажется, будто из мрака тянется рука, чтобы схватить меня за горло и удушить!

В небольшой темной камере, куда были брошены нищие, взятые той ночью, томились в заключении студент и пономарь, к которым теперь присоединился лиценциат Абель Карвахаль,

– Мой арест, – сказал Карвахаль, – произошел при следующих печальных обстоятельствах. В то утро служанка отправилась за хлебом и, возвратившись, сообщила моей жене, что наш дом окружен солдатами. /Кена поспешила предупредить меня, по я не придал этому значения, в полной уверенности, что речь идет об аресте какого-нибудь контрабандиста, торговца спиртным. Я преспокойно побрился, принял ванну, позавтракал и оделся, чтобы идти поздравить Президента. Разрядился в пух и прах!… «Привет, коллега, рад вас видеть», – сказал я военному прокурору, которого встретил в полной парадной форме у дверей своего дома. «Я пришел за вами, – ответил он, – поторапливайтесь, уже довольно поздно!» Мы прошли вместе несколько шагов, и на его вопрос, ведомо ли мне, что тут делают солдаты, окружившие мой дом, я ответил отрицательно. «Ну, тогда я скажу вам, притворщик, – бросил он мне. – Они пришли арестовать вас». Я посмотрел ему в лицо и понял, что он не шутит. В тот же момент офицер схватил меня за руку, и под стражей мое бренное тело препроводили в этот застенок. Во фраке и цилиндре.

Немного помолчав, он добавил:

– Теперь говорите вы; тишина меня пугает, я боюсь!…

– Ой-ой! Что это? – вскричал студент. – У пономаря голова холодна, как мельничный жернов!

– Откуда вы знаете?

– Я трогаю его, он даже не чувствует…

– Вы трогаете не меня, я отвечаю вам…

– Тогда кого же? Вас, лиценциат?

– Нет…

– Значит… Значит, с нами тут покойник!

– Нет, не покойник, это я…

– Но кто вы?… – поперхнулся студент. – Вы холодны как лед.

Еле слышный голос ответил:

– Один из вас…

Три первых голоса:

– А-а-а!

Пономарь поведал лиценциату Карвахалю историю своей беды:

– Вышел я из ризницы (и он видел себя выходящим из опрятной ризницы, пропитанной запахом погашенных кадил, старого дерева, позолоты облачений, тления), прошел через церковь (и он видел себя идущим через церковь, преисполненным робостью, которую внушало ему присутствие всевышнего, неподвижные лампады и беснующиеся мухи) и направился к выходу, чтобы снять по поручению одного из святых братьев сообщение о девятидневном трауре в честь святой девы де ла О, так как дни траура истекли. Но, по несчастью – ибо я не умею читать, – вместо того чтобы убрать извещение о трауре, я сорвал бумагу, сообщавшую о дне рождения матери Сеньора Президента, по желанию которой было выставлено изображение Всевышнего… Чего вы еще хотите! Меня арестовали и посадили в эту камеру как революционера!