Уильям Фолкнер - Рассказы

— Не лезь! — сказал старший, отталкивая его назад. — Не лезь, Джо!

— Скорей, — крикнул парень, когда прямо у него на глазах возле провисшей бечевки что-то медленно поднялось на поверхность, а потом снова ушло под воду. — Там что-то есть, черт побери! И впрямь громадное, с человека!

Старший спустился в ялик и, держась за бечевку, стал руками перетягивать его вдоль перемета.

Вдруг с берега позади них раздался какой-то вполне членораздельный звук. Это кричал глухонемой.

— Дознание? — спросил Стивенс.

— Лонни Гриннап. — Коронером был старый сельский врач. — Сегодня утром его нашли два парня. Он утонул на собственном перемете.

— Не может быть! — воскликнул Стивенс. — Дурень несчастный. Я приеду.

Как окружной прокурор, он не имел к этому делу ни малейшего отношения, даже если бы речь шла не о несчастном случае. Он и сам это знал. Он хотел увидеть лицо покойника по причине чисто сентиментального свойства. Нынешний округ Йокнапатофа был основан не одним пионером, а сразу тремя. [41]Все трое приехали верхом из Каролины через Камберлендский перевал, когда на месте Джефферсона был еще лагерь правительственного чиновника по делам племени чикасо, купили у индейцев землю, обзавелись семьями, разбогатели и сгинули, так что теперь, сто лет спустя, во всем округе, основанном с их участием, остался лишь один представитель всех трех фамилий.

Это был сам Стивенс, потому что последний член семьи Холстонов умер в конце прошлого века, а Луи Гренье, на чье мертвое лицо Стивенс хотел посмотреть, отправляясь жарким июльским днем за восемь миль м своем автомобиле, никогда и понятия не имел, что он Луи Гренье. Он не умел даже написать имя Лонни Гриннап, которым он себя называл, — сирота, как и Стивенс, человек чуть пониже среднего роста, лет тридцати пяти, которого знал весь округ, с тонкими, а если внимательно всмотреться, даже изящными чертами лица, уравновешенный, неизменно спокойный и веселый, с пушистой золотистой бородкой, никогда не ведавшей бритвы, со светлыми добрыми глазами, «слегка тронутый», как о нем говорили, но если что его и затронуло, то уж действительно слегка, отняв слишком мало из того, чего ему могло недоставать, — он из года в год жил в лачуге, которую сам соорудил из старой палатки, нескольких бросовых досок и выпрямленных бидонов из-под масла, жил там вместе с глухонемым сиротой, которого привел к себе в шалаш десять лет назад, кормил, одевал и воспитывал, но едва ли сумел поднять далее до своего умственного уровня.

В сущности, его шалаш, перемет и ловушка для рыбы находились почти в самом центре той тысячи акров земли, которой некогда владели его предки. Но он и об этом ничего не знал.

Стивенс был уверен, что он бы отбросил, не захотел воспринять даже и мысль о том, что кто-то может или должен владеть таким большим количеством земли — ведь она принадлежит всем и существует на пользу и на радость любому человеку, — и вовсе не считал себя хозяином тех тридцати или сорока футов, на которых стоял его шалаш, или берегов реки, между которыми он натянул свой перемет, того клочка земли, куда каждый мог прийти в любое время — неважно, был он дома или нет, — прийти, ловить рыбу его снастями и есть его припасы, покуда этих припасов хватало. Время от времени он подпирал поленом дверь, чтобы внутрь не забрались дикие звери, и вместе со своим глухонемым товарищем без всякого предупреждения и приглашения приходил в дома или хижины миль за десять — пятнадцать от своей лачуги и оставался там на несколько недель — спокойный, вежливый, он ничего ни от кого не требовал, ни перед кем не раболепствовал, спал там, куда хозяевам было удобно его уложить — на сеновале, в спальне или в комнате для гостей, а глухонемой укладывался на крыльце или прямо на земле неподалеку, в таком месте, откуда мог услышать дыхание того, кто был ему и братом, и отцом — единственный доступный ему звук во всей безгласной вселенной. Он безошибочно его узнавал. Было часа два-три пополудни. Необъятные дали голубели от зноя. Вскоре на краю длинной равнины, там, где шоссе пошло параллельно речному руслу, Стивенс увидел лавку. В такое время дня она обычно пустовала, но теперь он еще издали разглядел сгрудившиеся вокруг потрепанные открытые автомобили, фургоны, оседланных лошадей и мулов, чьих шоферов и возниц он знал по фамилиям. И что еще важнее, все они знали его, из года в год за него голосовали и звали его по имени, хотя и не совсем его понимали, равно как не понимали и того, что означает ключик Фи-Бета-Каппа на цепочке его часов. Он подъехал к лавке и остановился рядом с автомобилем коронера.