Бранислав Нушич - Дитя общины

В магазине «Братья Димитриевичи» долги его были такие:

2 коробки пудры — 5 динаров

4 дюжины шпилек — 0,60 динара

1 вуаль — 1,50 динара

1 корсет — 4 динара

И если знать, что господин Baca мужчина, а это подтверждается и указом о его назначении чиновником, и записью о крещении, то все эти сведения о его долгах и в самом деле кажутся странными. Другое дело записи в книге трактирщика Спасы:

1) Не оплачена комната за пять месяцев (№ 7) — 125 динаров

2) Не уплачено за стол за четыре месяца — 160 динаров

3) Дано наличными взаймы — 72 динара

4) Уплачено музыкантам за одну ночь — 10 динаров

5) Уплачено музыкантам за одну ночь — 8 динаров

6) Уплачено музыкантам за одну ночь — 12 динаров

7) Ужин и выпивка для музыкантов 17/II — 9 динаров

8) Уплачено прачке за стирку белья — 17,50 динара

Но его кредиторами выступают не только упомянутые фирмы. Главные его кредиторы — вдовы. Удивительное дело — как только этот человек устроился в отделение по делам наследств, у него появилась привычка занимать деньги у вдовушек.

— Страсть люблю одалживать у вдовушек! — говаривал он и с таким упорством держался этой своей привычки, что у вдовцов, например, не попросил бы денег ни при каких обстоятельствах.

— А как же ты расплачиваешься с ними? — спрашивал его бедный архивариус, который добрался до отделения по делам наследств тогда, когда ему уже исполнилось пятьдесят лет.

— По частям, — отвечал господин Baca. — У вдов берут займы не иначе, как в рассрочку. Я и любовью занимаюсь в рассрочку, и долги свои плачу по частям.

— Любовь в рассрочку?! — ужасался архивариус, который ни разу в жизни не испытал счастья любви, как есть, например, люди, ни разу в жизни не пробовавшие ананаса или банана.

— В рассрочку, — подтверждал господин Baca. — Любовь — это определенное обязательство, которое мы берем по отношению к той, которую любим, так?

— Так! — говорил архивариус, хотя понятия не имел, так это или не так.

— Вот и получается, — продолжал господин Baca, — что по всем обязательствам я расплачиваюсь по частям, когда и как могу. Теперь понятно?

— Понятно! — отвечал архивариус, хотя на самом деле не понимал ничего.

Вот каков господин Baca Джюрич. Но, кроме упомянутых, у него есть еще одно привлекательное качество: он умеет рассказывать и развлекать. В этом мы убедимся, прочитав следующую главу романа.

Итак, на другой день вечером, как мы узнали из предыдущей главы, господин Baca был приглашен на ужин к госпоже Милеве.

Посередине комнаты был поставлен небольшой квадратный стол; на тарелках лежали салфетки, сложенные в виде сердец, а в центре стола стояла высокая пивная кружка с сиренью, ландышами и фиалками. Госпожа Милева убаюкала Неделько веселой вдовьей песенкой и, желая удивить господина Васу, надела голубое платье.

Прощаясь со своим черным платьем, которое больше не собиралась надевать, она тяжко вздохнула, а надевая голубое, которое отныне будет носить, она вздохнула не менее тяжко.

Около половины восьмого, как и договаривались, господин Baca вошел в комнату, имея на себе один из белых жилетов, и остановился, пораженный, в дверях. Он повторил свой прежний комплимент о голубых одеяниях ангелов, сел за стол напротив госпожи Милевы, и они начали ужинать, ведя приятнейшую беседу.

За ужином господин Baca странно ерзал на стуле, и только после ужина признался, что вынужден был снять под столом ботинок, так как у него страшно болела мозоль. В связи с этим он рассказал госпоже Милеве целую историю.

— Однажды я из-за этой проклятой мозоли чуть было не потерял службы. Я был полицейским чиновником, и вот приходит депеша: прибывает окружной начальник. Наш градоначальник был новичок на этой должности, он забегал, засуетился, ну совсем голову потерял! Мы все надели парадные мундиры. Окружной начальник прибыл, мы встретили его, как положено. Он вошел в уездное управление и велел позвать всех чиновников, чтобы по известному и бескорыстному обыкновению начальства прочесть нам нотацию о добросовестном отношении к своим служебным обязанностям, о четком их исполнении и о многих других вещах, которые можно прочесть в многочисленных циркулярах, засылаемых в провинцию.

Если бы господин начальник говорил недолго, мне удалось бы выслушать его спокойно и покорно, но господин начальник затянул речь и говорил ровно сорок пять минут. Вначале я спокойно и внимательно слушал проповедь господина начальника и ел его глазами так, что он обратил на меня внимание и постепенно стал все чаще обращаться ко мне, и получилось так, что он говорил в основном мне одному.