Бранислав Нушич - Дитя общины

— Почему нельзя? — спросил староста, думая, что писарь ставит под сомнение его познания в делопроизводстве.

— Потому что при этом документе есть приложение, а его в архив никак не сунешь.

— В архив вместе с приложением! — загремел Радисав.

— Слушаюсь, но только приложение это — младенец, живой младенец.

— А… м-да! — замычал Радисав, вспомнив содержание письма. — Ну, а как же быть?

— Не знаю, — сказал писарь и пожал плечами.

— Зато я знаю!

Радисав повернулся к посыльному.

— Где младенец?

— В комнате у писаря, — ответил посыльный, и тут из Писаревой комнаты донесся такой вопль Милича, что и Радисав, и писарь, и посыльный бросились туда и с ужасом увидели, что Милич, лежавший на Писаревой кровати, где валялись и кое-какие документы, привел их в совершенную негодность.

— Фу! — произнес Радисав. — Зови скорей Срею из Прелепницы, пусть уберет это дерьмо.

— Какого Срею? — спросил посыльный.

— Срею из Прелепницы, того самого, который принес письмо и младенца…

— А он… — сказал посыльный и почесал затылок, — это самое… оставил письмо и ребенка, а сам вернулся в Прелепницу.

— Кто это вернулся? — рявкнул Радисав.

— Он… Срея из Прелепницы.

— И оставил это?

— Да, — ответил посыльный.

— Ох! — вздохнул Радисав. — Как же теперь быть? И писарь и посыльный потупили очи и пожали плечами.

— Послушай, писарь, сейчас же зови сюда членов правления. Пусть рассудят: обязаны ли мы содержать сирот, которых наши жители рожают черт-те где?

А уходя, добавил:

— Я вернусь через полчаса, пусть подождут.

Староста ушел к Ивко, а писарь с посыльным пришли к соглашению: посыльный оставался стеречь ребенка, а писарь пошел созывать членов правления.

Старейшины собрались перед домом, а когда пришел Радисав, вошли в правление. Председатель Радисав сел на свое место, выпятил грудь, отдал честь и взял слово:

— Смирно! Открываю заседание. Ребята, прелепницкая община прислала нам рапорт. Зачитай его, писарь!

Когда писарь прочел письмо за № 143, все члены правления переглянулись и вскипели.

— Спасибо! — завопил Петар Ранчич. — Что мы, дураки, чтобы кормить чужих детей? Кто кашу заварил, тот пусть ее и расхлебывает!

— А я скажу, — добавил Радисав Андрич, — раз есть в нашей стране законы для взрослых, то есть законы и для детей. Пусть все по закону и будет!

— А по-моему, — предложил Милислав Неделькович, — нам надо это дело вместе с младенцем отправить на решенье государственному совету.

Председатель Радисав, выслушав эти мудрые речи, снова скомандовал: «Смирно!» — и сказал:

— Это дело, ребята, решается просто, в уставе такое предусмотрено. Мы напишем ответный рапорт, в котором скажем, что крманская община не обязана кормить бедняков, ведущих свое происхождение из прелепницкой общины.

Последняя фраза так понравилась старосте Радисаву, что он обернулся к писарю.

— Внеси, писарь, в сегодняшний приказ по части следующее: «Крманская община не обязана кормить бедняков, ведущих свое происхождение из прелепницкой общины».

И писарь запротоколировал все, от слова до слова. По предложению старосты правление проголосовало за то, чтобы ребенок был возвращен вместе с письмом, в котором будут упомянуты слова старосты.

На том заседание закончилось. Радисав скомандовал членам правления: «Вольно!», все встали и пошли по домам.

Поскольку уже стемнело, писарь и посыльный остались мучиться с младенцем, а на заре следующего дня посыльный крманской общины двинулся в путь с письмом правления за № 86 и с приложенным к нему дитятей общины.

Так бедняга Милич отправился в свое второе путешествие в качестве приложения к письму, имевшему, правда, уже другой номер.

Закончилась воскресная служба, а до полудня еще далеко. Светит солнце, денек выдался на славу. Ни печет, ни жарит, хорошо нежиться в лучах такого солнышка. Народ в праздничной одежде разбрелся — кто на паперти стоит, кто на развилке, кто перед кабаком.

В такой прекрасный день всякому хочется поболтать, а уж тем более батюшке, старосте, лавочнику и писарю прелепницкому. Камень, что вчера еще лежал у них на сердце, свалился благодаря писаревой мудрости, и сидят они теперь перед кабаком, лясы точат, липа у них веселые, глаза, щеки, губы прямо-таки источают радость и удовольствие.

А говорят они о всякой всячине, все им по душе. Вот поп рассказывает, что слышал, будто архиерей любит утку с рисом и при этом, говорят, ест только ножки.