Хосе Ривера - Пучина

— Хотите остаться здесь на работе?

Несмотря на присущую мне робость, я решительно сказал:

— Нет, сеньор! Нет, сеньор!

Тогда инспектор заявил:

— Можете уходить, когда вам вздумается. Это мой приказ. Есть у вас особые приметы?

— Вот они, — отвечал я, обнажая спину.

Все, кто находился в комнате, побледнели. Инспектор посмотрел на шрамы через очки. Ни о чем больше не спрашивая, он повторил:

— Можете уходить хоть завтра!

И хозяева покорно подтвердили:

— Ваше слово — закон, сеньор инспектор!

Один из них с непринужденностью человека, произносящего заученную речь, обратился к чиновнику:

— Любопытные рубцы у него на спине, не правда ли? У ботаники немало разных загадок, особенно в наших краях! Не знаю, слышал ли сеньор инспектор о ядовитом дереве, которое каучеро прозвали Марикитой. Французский ученый по нашему ходатайству занялся его изучением. Это дерево, подобно распутной женщине, заманивает в душистую тень, но горе тому, кто поддастся искушению! Тело его покрывается красными пятнами, ужасными нарывами, после чего появляются лишаи; они гноятся, а затем зарубцовываются, стягивая кожу. Многие неопытные сирингеро пострадали, подобно этому бедному старику.

— Позвольте, сеньор, — перебил я его, но хозяин цинично продолжал:

— Трудно поверить, что такое ничтожное обстоятельство способно причинить нашему предприятию столько вреда. В нашем деле так много помех, оно требует большого патриотизма и настойчивости. Если бы правительство лишило нас своей поддержки, эти громадные леса остались бы без суверенной власти, а ведь они принадлежат нашей родине. Сеньор инспектор оказал нам неоценимую услугу. Он проверил, подвергаем ли мы пеонов насилиям и истязаниям, как об этом трубят наши завистливые и злобные соседи, которые находят тысячу способов помешать нашей стране прогнать перуанцев и возвратить свою территорию. В их распоряжении немало продажных писак. Теперь я возвращусь к тому, о чем мы говорили. Наше предприятие раскрывает свои объятия всякому, кто нуждается в работе и умеет работать. Здесь много пришельцев из различных мест, есть среди них и хорошие, и плохие, и строптивые, и ленивые люди. Разница характеров и нравов, недисциплинированность, распущенность — все находит в Мариките услужливого сообщника; многие пеоны, главным образом колумбийцы, получая ранения и ушибы в драке или заболев «древесной болезнью», пытаются свалить ответственность на предприятие, которое старается направить их на путь истинный, или оклеветать надсмотрщиков, приписывая им вину за каждый синяк, за каждый рубец, вплоть до укуса москита и ничтожной царапины.

И, обращаясь к толпе пеонов, он спросил:

— Ведь правда, что наша область изобилует Марикитой? Верно, что от нее образуются струпья и чирьи?

Все в один голос ответили;

— Да, да, сеньор!

— К счастью, — прибавил плут, — Перу поддержит нашу патриотическую инициативу: мы просили у власти военизировать каучуковые разработки и прислать офицеров и сержантов, чтобы они служили агентами предприятия и надсмотрщиками на лесосеках. Их службу в здешних местах мы оплатим щедрой рукой. Таким образом администрация получит солдат, рабочие — надежную охрану, а предприниматели — поддержку, защиту и мир.

Инспектор одобрительно качал головой.

Старик Бальбино Хакоме, уроженец Гарсона, — тот самый, у которого правая нога высохла от укуса тарантула, — пришел повидаться со мной вечером и, поставив костыли под навес, где висел мой гамак, шепнул мне на ухо:

— Земляк, когда попадете на христианскую землю, закажите на мой счет обедню.

— В благодарность за то, что вы поддерживаете все подлые дела предпринимателей?

— Нет. В память наших обманутых надежд.

— Знайте раз и навсегда, что вам нечего на меня рассчитывать, вы — гнуснейший из лизоблюдов, наушник Хуанчо Веги, вы превзошли его и в предательстве и в клевете на колумбийцев.

— И все-таки земляки многим мне обязаны, — отвечал он. — Вы уезжаете, и я могу поговорить с вами начистоту! Да, из хитрости я льстил врагам и притворялся палачом, чтобы на самом деле одним палачом было меньше. Я играл роль шпиона, чтобы не стал им кто-нибудь, действительно способный быть шпионом. Я приспосабливался к окружающему, чтобы чувствовать себя, как рыба в воде. Когда надо было предотвратить донос, я заранее узнавал все факты и представлял их в ином свете. Когда десятник травил рабочего, я притворно участвовал в травле — ее все равно нельзя было предотвратить, но находил случай отомстить десятнику. Как вы думаете, почему десятники так заискивают передо мной? Потому что я пользуюсь влиянием и доверием хозяев. «Слушай, — говорю я десятнику, — хозяевам кое-что о тебе известно...» И он бросается мне в ноги и начинает умолять меня... А я добиваюсь того, чего не смог бы добиться никто другой. «Не бей моих земляков, иначе тебе несдобровать!» — говорю я ему.