Хосе Ривера - Пучина

А потом, когда наступит пора дождей, враждебная земля вновь изменит свой облик: повсюду можно будет увидеть взгромоздившихся на стволы деревьев паки, [40] . Паки — грызун. лисиц и зайцев, спасающихся от наводнения; и хотя коровы останутся пастись на затопленном лугу, вода будет доходить им до брюха, и кровожадные карибе отгрызут им соски.

Такой разлив и пересекали мы пешком, босые, как это делали когда-то легендарные конкистадоры. Когда на восьмой день мне показали леса на Вичаде, меня бросило в дрожь, и я ринулся вперед с оружием в руках, надеясь застать Алисию и Барреру в позе любовников, неожиданно налететь на них, как сокол на выводок птенцов... Задыхаясь от ярости, карабкался я по скалистому берегу...

Никого! Никого! Тишина, безлюдье...

У кого узнать, куда отправились каучеро? Что пользы продолжать подниматься вверх по реке, по ее сулящим опасности берегам? Не лучше ли отказаться от всего, лечь где-нибудь и предоставить лихорадке убить себя...

Этой ночью гнездившийся в моем сознании призрак самоубийства тянулся ко мне обеими руками, и я сидел в гамаке, упершись челюстью в ствол карабина. «Что станется с моим лицом? Вдруг со мной произойдет то же самое, что с Мильяном?» Одна эта мысль удерживала мою руку.

Темный демон медленно, но упорно овладевал моим сознанием. Я не был таким несколько недель тому назад. Теперь понятия добра и зла перемешались в моем мозгу, и мне пришла в голову мысль из жалости убить моих спутников. К чему бесполезные пытки, когда голодная смерть неизбежна, а пуля убивает наповал? Я хотел принести товарищам мгновенное освобождение и умереть сам. Засунув левую руку в карман, я принялся пересчитывать оставшиеся патроны, выбирая для себя самый острый. Кого убить первым? Франко лежал рядом со мной. Я протянул руку в дождливую тьму и ощупал его горячую голову.

— Чего тебе? — спросил Фидель. — Зачем ты взводишь курок?

— Лихорадка сводит меня с ума.

Нащупав мой пульс, он сказал:

— Бедняга! Бедняга!.. У тебя больше сорока градусов. Накройся моим плащом и пропотей.

— Эта ночь никогда не кончится!

— Скоро взойдет утренняя звезда. Знаешь, — прибавил Фидель, — мулат может свихнуться! Слышишь, как он стонет? Он бредит Себастьяной и льяносами. Говорит, что печень у него затвердела, как камень.

— Это ты виноват. Ты не хотел оставить его дома. Тебе хотелось, чтобы он умер в пустыне.

— Я думаю, что мулат рвется домой, потому что враждует с Пипой.

— Я помирю их навсегда.

— Корреа боится Пипы, который грозится околдовать его; мулат затосковал, когда услышал пение какой-то птицы.

Вспоминая о напитке Себастьяны, я ответил с недоверием:

— Невежество! Суеверие!

— Вчера он достал гитару, хотел сменить разбитый колок и заплакал, когда прикоснулся к струнам.

— Скажи, у тебя в мешке не осталось крошек касабе? Встань, посмотри.

— Не к чему! Все кончилось! Как мне больно, что ты голоден!

— А ягоды этого дерева ядовиты?

— Вероятно. Индейцы ушли ловить рыбу. Подождем до утра.

Едва сдерживая слезы, я пробормотал, отводя ружье:

— Хорошо, хорошо! До утра...

Собаки затеребили полог, давая понять, что надо покидать отмель. Река поднималась.

Когда мы взобрались на каменистый мыс, над лесом еще горели звезды. Собаки лаяли с края скалы.

— Пипа, позови этих псов; они воют так, словно увидели дьявола.

И я протяжно свистнул.

Франко объяснил мне, что Пипы нет, он ушел с туземцами.

Мы заметили внизу что-то вроде света фонаря, казалось, бороздившего воду. Огонь то загорался, то потухал, а на рассвете совсем исчез.

Лесная Пташка и Степной Холм возвратились усталые, с такой вестью: «Рекой подниматься лодка. Товарищ следить берегом. Ехать беглый».

Пипа принес новые сведения: это была легкая курьяра с плетеной крышей из пальмовых листьев. Заметив в темноте индейцев, в лодке погасили свет и свернули в сторону. Пипа посоветовал нам подстеречь курьяру и обстрелять ее.

Часам к одиннадцати утра, бесшумно гребя, незнакомцы направили лодку краем заводи, чтобы преодолеть быстрину и миновать водоворот; лодка пристала к берегу, и один из гребцов потащил ее за цепь. Мы взяли его на мушку, а Франко бросился ему навстречу, высоко занеся мачете. Человек, сидевший у руля, вскочил с криком:

— Лейтенант! Лейтенант! Это я — Эли Меса!

И, выпрыгнув на берег, он горячо обнял Фиделя. Потом, угостив нас варевом из грубо помолотого маниока, Меса спросил, подкладывая новую порцию: