Хосе Ривера - Пучина

Третьего дня, когда ты примчался верхом с ружьем у седла, сдвинув шапку на затылок, и начал расталкивать толпу, я подумала: «Вот это настоящий мужчина!» А затем узнала, что ты поэт, и полюбила тебя.

Мауко приходил заговаривать рану, и я благоразумно притворялся, что верю в его молитвы. Он садился возле меня, жевал табак, отгрызая его от пачки, похожей на кусок сухого мяса, и звучно сплевывал на пол. Потом он докладывал мне о Баррере:

— Баррера лежит в палатке, его трясет малярия. Он спрашивал меня, до каких пор вы останетесь здесь. Бог вас знает, чем вы ему досадили.

— Почему Субьета не возвращается на свой гамак?

— Субьета человек осторожный, он опасается новой драки и поэтому спит, запершись на кухне.

— А Баррера не ездил в Мапориту?

— У него жар, он не встает.

Эти слова успокоили меня, — я ревновал Алисию и даже Грисельду. Но что с ними? Как отнеслись они к моему поступку? Когда они приедут за мной?

В первый же день, когда я настолько окреп, чтобы встать, я подвязал руку платком и вышел на террасу. Кларита тасовала карты около гамака, на котором отдыхал старик. В доме, крытом соломой, недостроенном и невероятно грязном, жить можно было только в той комнате, где я лежал. Вход в кухню с почерневшими от сажи стенами преграждала лужа, образовавшаяся от помоев, усердно выливаемых кухарками, одетыми в грязное тряпье. Во дворе, немощеном и неубранном, сушились на солнце облепленные жужжащими мухами шкуры освежеванных коров, и ворон отрывал от них кровавые клочья. В бараке для пеонов сидели на жердочках привязанные бойцовые петухи, а на полу возились собаки и поросята.

Никем не замеченный, я подошел к воротам. В корралях, за крепким частоколом, изнывали от жажды быки. За домом, на расстеленном прямо в грязи плаще спали несколько пеонов. Неподалеку, на берегу реки, виднелись палатки моего соперника, а на горизонте, там, за Мапоритой, терялась вдали темная полоска леса... Алисия, наверно, думала обо мне!

Кларита, увидев меня, подбежала ко мне с белым муаровым зонтиком.

— Солнце может повредить твоей ране. Уходи в тень. И больше не делай таких глупостей.

Она улыбалась, сверкая золотыми зубами. Кларита намеренно говорила громко, и старик, услышав ее голос, приподнялся на гамаке:

— Вот это мне нравится! Молодым людям не следует долго валяться в постели!

Я подошел к нему, сел на прясло и задал ему давно обдуманный мною вопрос:

— Почем вы думаете продать нам скот?

— Какой?

— Который мы покупаем с Франко.

— С Франко я, собственно говоря, ни о чем не договаривался. Ранчо, которое он предлагает в залог, ничего не стоит; но если вы платите наличными, сначала поймайте быков, коли у вас есть лошади, а потом уж определим цену.

Кларита перебила старика:

— А когда ты отдашь сеньору Кове проигранные двести пятьдесят голов скота?

— Что? Какие двести пятьдесят голов?

Субьета приподнялся в гамаке:

— А чем бы вы заплатили в случае проигрыша? Покажите мне, сколько у вас с собой фунтиков.

— Это еще что? — перебила женщина. — Будто ты — один богач на свете? Проиграл — плати!

Старик вцепился руками в петли гамака. Вдруг он предложил:

— Завтра воскресенье, дайте мне отыграться на петушиных боях.

— Идет!

«Досточтимый сеньор Кова!

Какой ужасной силой обладает вино, лишая человека рассудка и толкая его на бесчинства и преступления! Как мог я, обладая столь кротким характером, завязать ссору и, потеряв власть над языком, оскорблять грубыми словами ваше достоинство, тогда как ваши заслуги побуждают меня быть вашим покорным слугой и гордиться этим?

Если бы я мог публично броситься к вашим ногам, умоляя вас растоптать меня, прежде чем вы простите мне позорящее меня самого оскорбление, то, поверьте, я немедленно вымолил бы у вас эту милость, но, поскольку я не имею права предложить вам даже такое удовлетворение, то, лежа здесь, обессиленный и больной, я проклинаю свой поступок, который, к счастью, не мог ничем запятнать вашу заслуженную славу.

Меня настолько унизило мое безрассудство, что вас не очень удивит, если я, не дожидаясь, пока вы удостоите меня своим благорасположением, осмелюсь обратиться к вам как самый обыкновенный торгаш к парящему в облаках поэту с предложением вульгарной коммерческой сделки. Дело в том, простите меня за смелость, что наш общий друг, сеньор Субьета, задолжал мне значительную сумму и оплатил этот долг скотом, находящимся в одном из его корралей, на что я дал свое согласие, исходя из предположения, что скот этот может понадобиться вам. Осмотрите его и, если вы соблаговолите дать за него какую-либо цену, будьте уверены, что я предпочту всякой выгоде возможность быть вам полезным.