Пимен Карпов - Пламень

На помосте исповедовал поп мужиков. Крестил их тяжелым железным крестом…

Гремели гулкие мечи глухо. С плах катились, стуча по помосту, дымные окровавленные головы…

Палачи, поскальзываясь на гладких, густо смоченных горячей кровью досках, подбирали трупы казненных мужиков торопливо тряскими руками… Клали в гробы…

В жуткой предрассветной тишине, в зеленом луче затеплившейся зари опускали гробы в свежевырытые заклятые, отверженные могилы… И битый, красный, дикий кремень-суровец грохотал в гулкие пустые крыши, как вещий, роковой клич с того света.

А угрозные немые толпы расходились по деревням, унося с собой смертную, священную месть…

В трупном смраде задыхалась полоненная Русь. Билась над одинокими могилами расстрелянных, обезглавленных и повешенных и маялась смертельно…

А древние дикие поля строгой наполнялись, неслыханной тишиной. Немые и страшные отстаивались в обители Пламени голоса бурь.

Грозно и жутко падал из старой башни темный, кровавый свет. Крутогоров бросал в мир вещие зовы ночи… Манимые грозными огнями, шли на крутую гору толпы гнева и ярости…

Шли на судную ночь.

Судною ночью, в маете, в смерче любви, страсти, ненависти и крови, встала перед Крутогоровым вещая Люда, словно из-под земли выросла. Дико звеня ножом, раскрыла синие свои бездны.

— А я иду продаваться… Крутогоров!.. Я уже продалась — ты и не знаешь?.. Я — гулящая!.. Ну, кричи, убивай же меня!.. Вот нож.

Но Крутогоров молчал. Ибо неведомо, молчаливо и страшно убил в сердце своем Люду. Похоронил навеки и безвозратно.

— Ха-ха-а!.. — рыдала Люда, больно и настырно хватаясь за руки Крутогорова и падая перед ним на колени. — Все это я выдумала!.. Я люблю тебя, Крутогоров.

Страшна любовь: ибо она мать ненависти и бурь. О любовь, любовь, не ты ли черными молниями проносишься над безднами, разрушая и сожигая мир? Не ты ли взрываешь на дне души хаос и смерть?.. Ибо Крутогоров проклял, вырвал из сердца Люду, огненную и кровавую свою любовь… Но и благословил ее?

В судную же ночь Гедеонов, почуяв недоброе, отыскал в лесной черетняной хибарке Феофана. Выложил перед ним смрадную свою душу, жалуясь и скуля:

— Душат, мать бы… Мертвецы. Покойники. Сволочи!.. Отправил я мужиков на тот свет немало… С кем не бывает?! Ну, а теперь они меня душат по ночам… Кровавые… Что делать, а?..

И вдруг, выпрямившись, стукнул себя кулаком в грудь гулко.

— Я железное кольцо государства! Какая тебе забота?.. Твори волю пославшего. Ты что скажешь, дядя, а?.. — подмигнул он гнусно Феофану, — скажи что-нибудь-ка.

Но Феофан только покачал головой, глядя строго в ночную даль.

От князя тьмы исходили законы, страшные тем, что они охраняли зло как некий запретный плод. А у людей, похитивших зло, страх кары телесной заслонял лютейшую кару духа.

Законы делали сверхзло. Стало быть, Гедеонов должен был понести тяготу вдвойне. А он не только не понес тяготы, но — зло сделалось для него наслаждением, не страданием.

— Молчишь?.. — затошновал и замаялся Гедеонов в смертельной нуде, заслышав странные отдаленные голоса. — Что это?.. А?.. Что это?..

Глухо отозвался из сумрака Феофан:

— Заступает судная ночь…

— Какой же это суд?

— Суд земли.

— А я?.. — Гедеонов, вывернул ладони, согнув пальцы крючками и впился в Феофана колючим, едким взглядом. — Ведь я творил волю пославшего… И меня- судить?..

— Поздно, — качнул головой Феофан.

— Ой, ли? — подвел Гедеонов к глазам Феофана свои колкие глаза.

Но вдруг отскочил назад: взгляд Феофана незримый горел голубым светом.

— Светит! — в ужасе крутнул приплюснутой головой Гедеонов, вскинув костлявые свои руки, словно дьявол крылья. — А ведь он отверженец!.. Ведь он проклял все!..

Может быть, Феофан, проклявший Сущего, теперь, заслышав голоса и знаки судной ночи, непостижные, невозможные, невидимые для взора, но видимые для духа бессмертного, принял и благословил свет и Сущего?

До этого Феофан шел только за солнцем Града. А солнце Града не светило ни Богу, ни дьяволу. Ибо родилось оно от встречи доначального хаоса с творящим черным светом жизни, как от удара стали о кремень рождается огонь.

— Ха-ха-ха!.. — откинув назад голову, затрясся Гедеонов медленно. — Он думает, я боюсь покойников!.. Гадо-та несчастная! Да знаешь ли ты, дохлая собака, на что я способен?! Не стереть в порошок могу я вас, дохлых, червивых крыс… Нет! Я могу вас жечь, варить в смоле… И буду варить в смоле, мать бы… Я буду четвертовать, колесовать… Ррубить — терзать-терзать-терзать!.. — хрипел он, дрожа и извиваясь. — Да!.. Губить проклятое стадо… гу-би-ть!.. Огнем, ядом, язвами, мечом!.. Все в прорву! В прорву! прорву.