Генри Джеймс - Вашингтонская площадь

Морис Таунзенд почтительно выслушал доктора и сказал:

— Я не согласен, что мисс Слоупер — слабая женщина.

— Вы, разумеется, должны защищать ее — ничего другого вам не остается. Но я знаю Кэтрин двадцать лет, а вы — чуть дольше месяца. Впрочем, будь она даже женщиной с сильным характером, у вас-то все равно нет ни гроша за душой.

— О да. И в этом моя слабость. Я нищ, а следовательно, рассуждаете вы, меркантилен: охочусь за деньгами вашей дочери.

— Я этого не говорю. Ничто не вынуждает меня к такому заявлению. Да и сказать такое без особой необходимости было бы дурным тоном. Я просто говорю, что вы не из того разряда.

— Но ваша дочь выходит замуж не за разряд, — настаивал Таунзенд, приятно улыбаясь. — Она выходит за человека — за человека, которого удостоила своей любви.

— И который почти ничего не может предложить взамен?

— Можно ли предложить что-то большее, чем нежную любовь и преданность до гроба? — возразил молодой человек.

— Да как вам сказать?.. Можно предложить невесте и кое-что еще, и не только можно, но и должно. Преданность до гроба оценивается постфактум; заверениям в любви принято давать в подобных случаях и материальные гарантии. Что же можете предложить вы? Весьма привлекательную внешность и превосходные манеры. Сами по себе эти качества прекрасны, но ведь сами по себе они немногого стоят.

— Я могу предложить и еще кое-что, — сказал Морис, — а именно: слово джентльмена!

— Слово джентльмена, что вы будете вечно любить Кэтрин? Воистину надо быть джентльменом до кончиков ногтей, чтобы давать такие заверения!

— Слово джентльмена, что я не меркантилен, что моя любовь к мисс Слоупер — самое чистое и бескорыстное чувство, какое когда-либо зарождалось в сердце смертного. Ее состояние интересует меня не больше, чем угли в этом камине.

— Принимаю ваши слова во внимание, — сказал доктор. — Но все же не могу не вспомнить, к какому разряду общества вы принадлежите. Даже торжественная клятва, которую вы сейчас дали, не может этого изменить. Пусть это всего лишь случайность, а все остальное говорит в вашу пользу; но за тридцать лет медицинской практики я убедился, что случайности подчас имеют далеко идущие последствия.

Морис разглаживал ворс своей шляпы (она и без того отлично блестела) и по-прежнему сохранял самообладание, которое, как вынужден был признать доктор, безусловно делало ему честь. Однако было очевидно, что молодой человек испытывает величайшее разочарование.

— Неужели я ничем не могу заслужить вашего доверия?

— Если бы и существовал способ заслужить мое доверие, я не стал бы предлагать вам его. Неужели вы не понимаете? Я не хочу вам доверять! заявил доктор, улыбаясь.

— Я готов даже землю копать.

— Это было бы глупо.

— Я завтра же соглашусь на первую попавшуюся работу.

— Сделайте милость — но только при чем тут я?

— Понимаю! Вы считаете меня бездельником! — воскликнул Морис, изображая человека, внезапно совершившего открытие. Однако он тотчас почувствовал, что переиграл, и покраснел.

— Какая разница, кем я вас считаю? Считать вас своим зятем я, как вы слышали, не намерен.

Однако Морис продолжал настаивать.

— Вы думаете, я пущу на ветер ее деньги?

Доктор улыбнулся.

— Опять-таки, какая разница? Впрочем, не стану отрицать — грешен, думаю.

— Это, наверное, потому, что я растратил свои, — сказал Морис. — Я в этом чистосердечно признаюсь. Я куролесил. Делал глупости. Если хотите, я вам расскажу обо всех своих выходках, в том числе и о самых безрассудных. Я ничего не скрываю. Но это были увлечения молодости. Знаете, говорят, лучше раскаявшийся повеса, чем… есть какая-то пословица на этот счет. (*9) 9 Имеется в виду пословица "раскаявшийся повеса — лучший муж". Я раскаялся — хотя и не был повесой. Это даже лучше — перебеситься в молодости. Зеленый юнец никогда и не понравился бы вашей дочери, да и вам, простите за смелость, не понравился бы. К тому же ее деньги и мои — для меня совсем разные вещи. Я чужого никогда не тратил. Я потому и растратил свои деньги, что они были мои. И я не брал взаймы: кончились деньги, и я успокоился. Долгов у меня нет.

— На какие же средства, позвольте вас спросить, вы теперь живете? поинтересовался доктор, добавив: — Хотя, конечно, я поступаю нелогично, задавая вам такой вопрос.

— На средства, которые у меня остались, — ответил Морис Таунзенд.

— Благодарю вас! — произнес доктор Слоупер.

Да, Морис отличался похвальным самообладанием.