Берта Зуттнер - Долой оружие!

Я взглянула на Фридриха. Он не принимал участия в нашем разговоре, а шутил с моей сестрою Лили, заставляя ее смеяться до упаду. Сердце у меня мучительно заныло, в голове проносились отрывочные, горькие мысли и каждая из них по своему терзала душу: война… и вдруг он, мой ненаглядный, жизнь моя, идет в поход… пожалуй, его искалечат, застрелят… Пожалуй, мой ребенок, появление которого Фридрих приветствовал с таким восторгом, родится на свет сиротою. Разрушено, разбито наше едва расцветшее счастье, обещавшее так много в будущем! Опасность лишиться его — на одной чаше весов, а на другой? Возвышение Австрии в германском союзе, освобождение Шлезвиг-Гольштинии — «свежие лавры в венце нашего победоносного войска», т. е. несколько трескучих фраз в училищных лекциях и прокламациях, обращенных, к армии… да еще и то сомнительно: ведь если мы имеем шансы одержать победу, точно так же может постичь нас и поражение… И ради сомнительного блага отечества придется страдать не мне одной, а многим тысячам других людей в нашей и вражеской земли. Ах, зачем подвергать себя этому, нельзя ли как-нибудь отклонить грозящую беду? Что, если б все разумные, добрые, справедливые люди сплотились вместе и устранили страшное бедствие соединенными усилиями?

— Скажите, пожалуйста, — обратилась я к министру, — неужели дела так плохи? Разве вы, министры и дипломаты, не сумели уладить недоразумений мирным путем и помешать раздору?

— Неужели вы полагаете, баронесса, что на нашей обязанности лежит поддерживать вечный мир? Конечно, это была бы прекрасная миссия, но, к сожалению, неисполнимая. Мы призваны только поддерживать интересы государства, которому служим, и царствующей династии; признаны препятствовать уменьшению их могущества и добиваться возможного преобладания, зорко охранять честь страны и мстить за причиненный обиды…

— Иными словами, — перебила я: — действовать по правилам войны: как можно больше вредить врагу, т. е. всякому иноземному государству, а когда начнется раздор, все время настойчиво утверждать, что правда на вашей стороне, хотя бы сами вы были убеждены в противном, не так ли?

— Ну, конечно…

— И стоять на своем до тех пор, пока разъяренные противники не потеряют терпения и не начнут драки? — дополнила я. — Но ведь это отвратительно!

— Да какой же иной исход найдете вы? Как же иначе решать международные споры?

— А как решаются процессы частных лиц в благоустроенном обществе.

— Путем суда. Только народы ему не подчиняются.

— Как и дикари, — подоспел мне на выручку доктор Брессер. — Ergo народы еще недостаточно цивилизованы и своих взаимных отношениях и, разумеется, пройдет еще много времени, прежде чем будет учрежден международный третейский суд.

— До этого никогда не дойдет, — вмешался мой отец. — Есть вещи, которые можно решить лишь с оружием в руках, но никак не с помощью судебного кодекса. Да если б и можно было учредить такой третейский суд, то сильнейшие государства не станут прибегать к нему, как делают и дворяне, получив личное оскорбление. Они ведь не затевают между собою процесса, а прямо шлют друг другу секундантов и дерутся на честном поединке.

— Но ведь и дуэль — варварский, безнравственный обычай.

— Однако вам не удастся отменить его, доктор.

— По крайней мере, я не стану одобрять его, генерал.

— А что скажешь ты, Фридрих, — продолжал отец, обращаясь к своему зятю. — Пожалуй, ты также держишься того мнения, что, получив пощечину, следует подать жалобу в суд и взять с обидчика пять флоринов штрафа за оскорбление действием?

— Я не сделал бы этого.

— А вызвал бы противника на дуэль?

— Само собою разумеется.

— Ага, доктор! Ага, Марта! — с торжествующим видом воскликнул мой отец. — Что, слышали? Даже Тиллинг, хотя он не любит войны, стоит за дуэль.

— Стою за дуэль? Этого я не говорил. Я сказал только, что в данном случай прибегнул бы к дуэли — как мне и довелось уже два раза в жизни, ведь ходил же я много раз на войну и пойду опять, как только представится случай. Я подчиняюсь законам чести, но отсюда еще не следует, чтобы они соответствовали моему нравственному идеалу в том виде, в каком существуют у нас в настоящее время. Мало по малу, когда этот идеал сделается господствующим, и законы чести изменятся; во-первых, оскорбление, полученное незаслуженно, будет пятнать не обиженного, но обидчика; во-вторых, и делах чести люди перестанут прибегать к кровавому мщению; этот обычай так же уничтожится, как фактически уничтожен теперь в цивилизованном обществе всякий самосуд за другие преступления. Но до тех пор…