Берта Зуттнер - Долой оружие!

Будет ли сочувствовать идеалу мира его преемник — юный государь, проникнутый энтузиазмом, стремящийся к великому? Все может быть.

— Мать, неужели ты не снимешь послезавтра своего траура? С этими словами вошел сегодня поутру ко мне в комнату мой сын, Рудольф. Через день — именно 30-го июля 1889 года — назначены крестины его первого сына.

— Нет, дитя мое, — отвечала я.

— Но подумай: на таком радостном празднестве ты ведь не будешь печальной — зачем же тогда сохранять внешние знаки печали?

— А ты конечно не будешь суеверен и не вообразишь, будто бы черное платье бабушки может принести несчастье внуку?

— Конечно, нет, но это не согласуется с общим радостным настроением. Разве ты дала клятву?

— Нет, это только принятое намерение. Но намерение, относящееся к такому воспоминанию, — ты знаешь, о чем я говорю, — получает непреложность клятвы.

Мой сын склонил голову и не настаивал более.

— Я помешал тебе в занятиях… Ты пишешь?

— Да, историю своей жизни. Теперь, слава Богу, работа кончена… Это была последняя глава.

— Как же ты хочешь заключить свою автобиографию? Ведь ты еще живешь и должна прожить долгие счастливые годы вместе с нами, милая мать! С рождением моего малютки Фридриха, которого я научу обожать свою бабушку, для тебя опять начинается новая глава.

— Ты добрый сын, мой Рудольф. Я была бы неблагодарна, если б не гордилась тобою и не радовалась на тебя… и такую же гордую радость доставляет мне моя ненаглядная Сильвия. Да, мне предстоит благословенная старость, тихий, ясный вечер… но история дня все-таки окончена, когда солнце закатилось, не так, ли?

Сын ответил мне только взглядом, полным глубокого сострадания.

— Да, слово: «конец» под моей автобиографией поставлено совершенно основательно. Когда я вздумала написать ее, то решила в то же время и прервать на 1-м февраля 1871 г. Вот если б еще ты был отнят у меня войною, что могло легко случиться — к счастью, во время боснийского похода ты был еще слишком молод для отбывания воинской повинности — тогда я сочла бы своим долгом продолжать свою книгу. Однако и без того мне было достаточно больно описывать все пережитое.

— Твою рукопись будут читать конечно? — заметил Рудольф, перелистывая ее.

— Надеюсь, да. И если эта жгучая жалость пробудит хотя в некоторых сердцах отвращение к источнику описанных здесь бедствий, я скажу, что мучила себя недаром.

— Но осветила ли ты все стороны вопроса, исчерпала ли все аргументы, подвергла ли анализу коренной состав воинственного духа, достаточно ли подкрепила свои тезисы на основании научных данных? Удалось ли тебе…

— Бог с тобой, мой милый! Я могла рассказать лишь то, что было в моей жизни, что произошло в ограниченных сферах моего личного опыта и моих личных чувств. Осветить все стороны вопроса — легко сказать! Разумеется, я не сделала этого. Что, например, известно мне, богатой, высокопоставленной женщине, о страданиях, которые приносит война массам простого народа? Что знаю я о муках и вредном влиянии казарменной жизни? А научные основы? Как сумела бы я разобраться в политико-экономических вопросах, которыми — это уж, положим, я понимаю — обусловливаются все общественные преобразования?… Эти страницы не представляют истории прошедшего и будущего народного права, а просто биографию частного лица.

— А ты не боишься, что твоя тенденциозность будет замечена, и тогда…

— Неприятно поражает только угаданная преднамеренность, которую автор хотел искусно замаскировать. Моя же тенденция ясна — я прямо выразила ее в двух словах на заголовке книги.

Крестины состоялись вчера, и наш семейный праздник получил двойное значение: моя дочь Сильвия сделалась невестой крестного отца своего малютки-племянника, графа Антона Дельницкого, которого мы давно полюбили, как родного. Таким образом, я окружена атмосферой счастья в лице моих детей. Рудольф, получивши шесть лет назад в свое владение богатейший майорат графов Доцки, вот уже четыре года женат на предназначенной ему с колыбели Беатрисе, урожденной Грисбах. Моя невестка — прелестнейшее создание, какое только можно себе представить; они любят друг друга, и теперь рождение наследника увенчало их супружеское счастье. Мой сын давно и пламенно желал этого. Одним словом, и моему Рудольфу, и Сильвии выпал самый завидный жребий в жизни.

Парадный обед после крестин был сервирован в зале, выходящей в сад. Стеклянные двери на террасу были отворены, и в комнаты струился чистый воздух прекрасного летнего вечера, напоенный благоуханием роз. Рядом со мною сидела за столом графиня Лори Грисбах, мать Беатрисы. Она теперь вдова; ее муж пал в боснийской экспедиции. Впрочем, моя приятельница приняла не особенно близко к сердцу эту потерю и уж, конечно, не налагала на себя вечного траура. Напротив, ради торжественного случая, на ней было надето роскошное платье из тяжелой шелковой материи красно-гранатового цвета и брильянтовые украшения. Лори осталась такой же поверхностной, как и в дни своей юности. Заботы о туалете, два-три французских и английских романа, светская болтовня совершенно достаточны, чтобы заполнить круг ее интересов. Даже от былого кокетства она не совсем еще отстала и хотя не кружит больше головы молодым людям, но не прочь пленить какого-нибудь пожилого господина в крупных чинах или с громким титулом. В настоящее время ее стрелы, по-видимому, направлены против министра «Конечно». Впрочем, мы переменили ему прежнюю кличку и зовем его между собою министр «С другой стороны», с тех пор как он принял привычку беспрестанно повторить это выражение.