Берта Зуттнер - Долой оружие!

Я спала почти всю дорогу. Доктор Брессер дал мне слабый прием наркотического лекарства, чтобы продолжительный и крепкий сон несколько успокоил мои нервы, расстроенные ужасными сценами в Гороневосе. Когда мы прибыли на венский вокзал, отец мой был уже там, чтобы встретить меня и отвезти домой. Доктор Брессер со своей обычной предусмотрительностью телеграфировал ему в Грумиц. Сам он не мог проводить меня туда, так как на его обязанности лежала доставка раненых в военный госпиталь, а затем он намеревался немедленно вернуться в Богемию. Отец молча обнял меня, да и я не могла выговорить ни слова. Потом он обратился к доктору Брессеру.

— Как мне благодарить вас? Если б вы не взяли эту маленькую сумасбродку под свое покровительство…

Но доктор, вместо ответа, наскоро пожал нам руки.

— Простите, я должен спешить. Желаю вам благополучно добраться до дому. Молодую баронессу надо поберечь, ваше превосходительство… она сильно потрясена… Не браните ее, не расспрашивайте, а поскорее — в постель. Вода из померанцевых цветов… спокойствие… Прощайте!

И он убежал.

Отец взял меня под руку и вывел из толкотни на подъезд. У крыльца стоял длинный ряд лазаретных фургонов. Нам пришлось пройтись немного пешком до места, где ожидал нас собственный экипаж.

У меня все время вертелся на языке вопрос: «Нет ли известий о Фридрихе?» но не хватало мужества высказать его. Наконец, когда мы отъехали уже довольно далеко, а отец все молчал, я решилась спросить об этом.

— До вчерашнего вечера пока ничего, — отвечал папа, — но, может быть, мы найдем письмо от твоего мужа по приезде. Ведь я еще вчера, тотчас по получении телеграммы, выехал из Грумица в город. Уж и задала же ты нам страху, дурочка! Шутка ли: поскакать на театр войны, навстречу неприятелю! Ведь эти люди — настоящее дикари… Победы, выигранные фуксом, вскружили им головы… а главное: ведь этот ландвер — не дисциплинированное войско; от таких людей можно ожидать всего худшего, а ты — женщина — вздумала вдруг сунуться к ним! Да понимаешь ли ты… но впрочем, доктор не велел тебя бранить…

— Здоров ли мой Рудольф?

— Мальчишка ревет и плачет по тебе, ищет тебя по всему дому и не хочет верить, что мама уехала, не простившись с ним. А об остальных ты и не спросишь? О Розе. Лили, Отто, тете Мари? Право, ты какая-то бесчувственная…

— Здоровы ли они все? Писал ли Конрад?

— Все здоровы. От Конрада пришло вчера письмо — с ним все благополучно. Лили в восторге. Вот увидишь, что и о Тиллинге мы скоро получим благоприятные известия. К сожалению, в политическом отношении нельзя ожидать ничего хорошего. Ты ведь слышала о великом горе?…

— Каком?… Это время я и не видала ничего, кроме великого горя…

— Я говорю о Венеции — нашей прекрасной Венеции, которую мы отдали, почтительнейше преподнесли интригану Луи-Наполеону. И это после таких блестящих побед, как под Кустоццей!.. Вместо того, чтоб возвратить Ломбардию, мы отдали еще Венецию! Конечно, благодаря этому, мы избавились от врага у себя на юге, перетянули на свою сторону Наполеона и можем отомстить сторицей за Садову, вышвырнуть пруссака из наших пределов, преследовать его и захватить в свои руки Силезию. Бенедек сделал большой промах, но теперь главнокомандующим назначен славный полководец южной армии… Ты ничего не отвечаешь? Ну, ладно, тогда я — опять-таки по предписанию Брессера — оставлю тебя в покое.

После двухчасовой езды мы прибыли в Грумиц. Когда наша карета въехала во двор замка, младшие сестры бросились мне навстречу.

— Марта, Марта, — закричали они в один голос, — он здесь.

И опять у самой дверцы экипажа:

— Ведь он здесь, Марта!

— Кто?

— Фридрих, твой муж.

Да, он был в Грумице. Только вчера поздно вечером Фридриха привезли с транспортом раненых из Богемии в Вену, а оттуда в Грумиц. Он был ранен пулей в ногу; эта рана помешала ему остаться в рядах и потребовала немедленного лечения, но не представляла никакой опасности.

Однако и радость не легко перенести. Слова сестер, сказанные без всякого приготовления: «Фридрих здесь», подействовали на меня так же сильно, как и ужасы предшествовавшего дня: я лишилась чувств.

Меня перенесли на руках из кареты в замок и уложили в постель. Тут я провела несколько часов — было ли это следствием принятого мною наркотического лекарства, или потрясения от неожиданной радости — то в крепком сне, то в бреду. Когда же ко мне вернулось сознание и я увидела себя лежащей на собственной постели, мне показалось, будто бы я очнулась от тяжелого кошмара и вовсе не выезжала из Грумица. Письмо Брессера, мое решение уехать в Богемию, ужасы театра войны, обратный путь, весть о возвращении Фридриха, все это как будто мне приснилось…