Жан-Ришар Блок - … и компания

И надо же было случиться, чтобы Ипполит и Миртиль, неожиданно придя на вокзал, столкнулись с родными в этом самом месте, – тут же начались бесконечные объятия, замелькали воздетые к небесам руки, раздались поцелуи и громогласные восклицания, – и все это на глазах Элен. Что касается Элизы, то она, не скрывая животной антипатии к прекрасной незнакомке, поспешила подчеркнуть свои законные права на Жозефа. Когда фаэтон, увозивший на передней скамейке отца и дочь и на задней – Жюльена, промчался мимо эльзасцев, они даже не повернули головы. Илэр бегал взад и вперед, проходил, к великой своей гордости, закрытым для публики ходом, – ведь только он мог собрать и унести весь багаж лейтенанта.

Следует добавить, что две пары юных глаз вынесли из этой молчаливой сцены весьма поучительный урок.

Время, которое Жюльен Лепленье решил посвятить своим близким, истекало на следующий день в десять часов утра. Примерно около этого срока лейтенант уже прибыл к некоему господину, которого бури Четвертого сентября вернули в гражданский ранг, одели в штатское платье и принудили давать лошадей напрокат по часам. Господин Аптиньи преклонялся перед высокомерной осанкой Лепленье-младшего, равно как и перед его ненавистью к республиканскому правительству. И конечно тот не скрыл ничего, что лежало на сердце у него и у всего Вандевра. Запасшись нужными сведениями, Жюльен вскочил на коня и дал довольно большой крюк, чтобы взглянуть через монокль, презрительно топорща усы, на жалкую фабричку господ Зимлеров из Бушендорфа. Потом, полный самых свирепых замыслов, он поскакал в Планти.

Жюльен решил выбрать для разговора время, когда отец пойдет показывать ему своих гриффонов, – каждый приезд сыну приходилось отбывать эту не слишком благовонную повинность, – и он приступил к беседе с чисто драгунской простотой.

При первых же словах сына господин Лепленье остановился, взглянул на него и залился неподражаемым смехом.

Напрасно Жюльен выходил из себя, показывал груду анонимных писем, которые сыпались на него за последние месяцы, ссылался на общественное мнение, клялся, что ему противны рожи этих Зимлеров, что с такими людьми но водятся, отец только пуще заливался смехом и под конец величественно заявил:

– А почему бы и нет? Вполне порядочный малый. Но будь спокоен, он не посмеет.

«Чего это они так раскричались?» – думала Элен, глядя сквозь запотевшие стекла на споривших и жестикулировавших мужчин.

«Я должен поговорить с сестрой!» – подумал Жюльен все с той же драгунской решимостью.

Элен уже не надеялась больше. По своему характеру она была склонна надеяться до последней минуты, а по созданной ею самой системе жизни – не надеялась никогда. И система неизменно одерживала верх над темпераментом.

При первой же помехе она решила, что жребий брошен, что сохранить хоть малейшую надежду было бы безумием, даже больше того – преступлением. Она не страдала он уязвленной гордости. Мелкая злоба во всех ее проявлениях несовместима ни с подлинной страстью, ни с благородством натуры.

Но поскольку высшая преданность состоит в умении вовремя отойти от любимого существа и поскольку Элси немало своих молодых раздумий посвятила разрешению этого вопроса, то ныне она в равной мере чувствовала себя и связанной с Жозефом на всю жизнь и готовой освободить его от себя, если она хоть чуть ему в тягость.

Надо сказать, что до Зимлера Элен еще никогда в жизни не встречала людей, целиком отдававшихся какому-нибудь делу. Тем гибельнее была боль, которую должна была испытать, отказываясь от счастья, такая женщина, как Элен – сама молодость, бурлящая соками жизни.

Посещение Зимлеров, один-единственный взгляд, который она, дочь бывшего фабриканта, бросила на эту фабрику – неумолимого, глухого ко всему молоха, – решил все. Она запомнила, навсегда запомнила ту встречу. Элен знала теперь, что разделяет их, знала, какой ценой купил бы он свое счастье с ней. Подводя этот жестокий итог, она упустила только одно: ее, Элен, отделяло от Жозефа не меньшее расстояние и не меньше помех, чем Жозефа от нее.

Когда члены семьи Лепленье сидели за кофе, Жюльен и в самом деле коснулся этого вопроса.

– Знаешь ли, дорогая, – сказал он с не оставлявшей его в трудные минуты чисто драгунской откровенностью, – по городу о тебе ходят нелепые, я бы сказал, даже гнусные слухи. Надеюсь, ты разрешишь мне исхлестать в кровь физиономию первого же подлеца, который осмелится заговорить при мне о твоем браке с этим… как его… Зимлером?