Жан-Ришар Блок - … и компания

Жозеф решил, что брат сошел с ума, что он лунатик, и тут же вспомнил, что если лунатика внезапно разбудить, он может умереть на месте. Он вполголоса окликнул брата:

– Гийом! Гийом!

Но тот не расслышал и направился к дверям, ведущим во второй этаж. Жозеф поднялся по лестнице и вошел вслед за братом в огромный ткацкий цех, то пропуская Гийома вперед, то подходя к нему почти вплотную.

Так они добрались до чердака, заваленного всякой рухлядью, и этот беспорядок, очевидно, рассердил Гийома. Поставив свечу на угол ящика, он решил откатить в сторону дырявую металлическую бочку из-под масла, но неловко повернулся, свеча упала и потухла, и тут же под стропилами послышался мягкий шелест крыльев.

– Гийом, что ты здесь делаешь? – закричал, не выдержав, Жозеф.

– А, это ты, Жоз? – ответил бесцветный, мертвый голос. – У меня свеча упала.

– Вижу.

– Помоги мне выбраться отсюда.

Жозеф слышал, как Гийом за что-то зацепился и чертыхнулся.

– Иди сюда. Возьми меня за руку. Что ты здесь делаешь?

– Я не могу спать.

– Не могу спать, не могу спать! Это вовсе не значит, что ты должен… А часто на тебя находит?

– Что?

– Часто ты вот так… не спишь?

– Иногда. Нашел свечу?

– Да брось ты свою свечу, пойдем вниз погреемся. А часто ты так бродишь по фабрике?

– Бывает иногда.

Вдруг Жозеф вспомнил, что как-то утром обнаружил в письменном столе у себя на складе непонятный беспорядок.

– Ты только по фабрике ходишь?

– А почему ты спрашиваешь?

– Ты отлично понимаешь почему. Ты заходил когда-нибудь ко мне на склад?

– Очень может быть, я повсюду захожу.

– Значит, это ты?

– Что я?… Впрочем, возможно, что и я. У меня, знаешь, такая бессонница, что я не могу лежать в постели. Хоть я и стараюсь не шевелиться, Гермина и дети все равно просыпаются. А когда я сижу здесь один, понемножку работаю, понемножку думаю, мне как-то легче. Поэтому я и прихожу сюда – посмотреть, все ли в порядке.

– В моих книгах? Никогда бы не подумал, что ты на это способен. Ты просто за мной шпионишь.

– Ты с ума сошел, Жозеф! Я шпионю за тобой? А куда я должен деваться? Я уже десятки раз проверил все свои счета, всю свою переписку, мне больше нечего делать. Если я и посмотрел твои книги…

Остановившись на верхней площадке лестницы, Жозеф буквально зашелся от гнева.

– Я бы тебе их сам показал. Почему ты меня не спросил?

– Да что ты, Жозеф? Я просмотрел твои книги без всякой задней мысли, чтобы убить время. Мне хотелось знать, в каком положении наши дела. Надеюсь, у нас нет друг от друга секретов?

– Вот именно поэтому. Ты ведешь себя не по-братски.

– А ты знаешь, что такое не спать три ночи в неделю? Мне и в голову не приходило, что ты можешь обидеться. Я просто не успел тебя предупредить. И вообще, Жозеф, как не стыдно говорить о таких вещах?

В темноте Жозеф не мог видеть лица брата, но голос Гийома дрожал от волнения.

– Три ночи в неделю? Но ведь ты ложишься в девять часов!

– Да, я ложусь в девять, а в одиннадцать уже просыпаюсь и не сплю до утра.

Жозеф почувствовал жалость, а может быть, устыдился своей горячности.

– Стало быть, когда мы шутим, что ты засыпаешь с петухами…

– Все это пустяки, Жозеф, лишь бы они не догадались.

– А это у тебя давно?

– Сейчас уж не припомню точно. Трудно сказать. Должно быть, с войны.

– И тебе все хуже?

– Да.

Жозеф начал спускаться с лестницы.

– Ты нащупал перила? Осторожно. Но ведь ты понимаешь, что это серьезно?

– Понимаю. А что делать?

– Почему ты не принимаешь лекарства? Непременно сходи к врачу.

– Не стоит, это у нас в крови. Нас всех гложет.

– Ты чем-нибудь озабочен?

– Все мы чем-нибудь озабочены.

– Ты действительно настоящий Зимлер.

– А ты? – спросил Гийом, и голос его вдруг прозвучал резко.

Жозеф уклонился от прямого ответа.

– Ну, я…

Они ощупью добрались до ткацкой мастерской, дверь которой забыли притворить. Синеватый свет луны вливался в огромные окна.

По нижнему этажу, с фонарем в руке, проследовал Пайю. Гийом вошел в застекленную конторку и дрожащей рукой зажег керосиновую лампу на столе Ипполита.

Следует сказать, что эта самая лампа горела на отцовском письменном столе, когда они еще были детьми; с детства помнили они столы и стулья, стоявшие сейчас в конторе. А эти двое, только что в запальчивости оскорблявшие друг друга, были братья Зимлеры из Бушендорфа, пересаженные, как черенки, в почву Вандевра для нового существования. Поэтому, когда Гийом поднял свое изможденное лицо с персидским профилем и вопросительно взглянул в глаза Жозефа, оба поняли, что случилось нечто важное.