Лесли Хартли - Посредник

— Он достойный молодой человек, не сомневаюсь, — ответил фермер, не успел я и рта раскрыть. Лорд Тримингем уже отвернулся, и мы остались вдвоем.

— А я вас сначала не заметил, — выпалил я, таращась на белые фланелевые брюки фермера — в женском платье он едва ли преобразился бы сильнее.

— Я ходил проведать кобылу, — пояснил он, — сейчас уже все в порядке, жеребеночек при ней. Приходите, посмотрите.

— А вы капитан? — спросил я, ибо не мог представить, что он кому-то подчиняется.

— Нет, что вы, — сказал он. — Крикетист из меня средний. Битой махать могу, это верно. А шкипером у нас Билл Бердок. Вон он стоит, разговаривает с его светлостью.

Я привык, что слуги называют лорда Тримингема его светлостью, но в устах Теда это прозвучало странно, и я невольно глянул по сторонам — нет ли поблизости Мариан; но дамы из Холла еще не появлялись.

— Смотрите, бросают монетку, — с мальчишеской радостью показал он. — Только это не важно, его светлость все равно никогда не отгадывает.

На сей раз лорд Тримингем, однако, оказался удачливым — нам выпало защищать калитку первыми.

Игра уже началась, когда явилась миссис Модсли со своей свитой. Неужели нельзя было прийти вовремя?

— Никак не могли собраться, — доверительно шепнул мне Маркус. — Пока, старина, увидимся.

Следом за остальными он прошел к ряду стульев перед трибункой, а я вместе с командой обосновался в павильоне.

С тех пор мне не приходилось бывать на крикетном матче, но могу сказать твердо — условия в Брэндем-Холле были исключительными. Любовь к крикету в роду Тримингемов передавалась из поколения в поколение, и мистер Модсли не стал нарушать эту традицию; здесь был демонстрационный щит, карточки с цифрами, листы белой бумаги, меловая линия, отмечающая границу поля. Эти существенные детали превращали игру в значительное, важное событие — именно такой я хотел видеть жизнь; проходи игра в менее официальных условиях, я не проявил бы к ней столько интереса. Мне нравилось оценивать мир по упрощенной шкале: победа и поражение, все свои симпатии я отдавал одной из сторон. Сейчас на карте стояла честь Брэндем-Холла, и в случае проигрыша нам будет стыдно поднять глаза от земли — так я считал. Почти все зрители, фантазировал я, болеют не за нас, ведь они — жители окрестных деревень; они аплодировали каждому удачному броску, но я не чувствовал себя с ними заодно; носи болельщики розочки в петлицах или платки с цветами своей команды, я и смотреть бы не стал на приверженцев противника, зато с радостью стиснул бы руку самого отъявленного негодяя, болевшего за нас.

Особенно я радел за лорда Тримингема — все-таки он был наш капитан, а в этом слове заключалось нечто магическое; и вообще он мне нравился, он снизошел до общения со мной, и я ощутил причастность к его титулу; в Тримингеме сосредоточилось все, чем был славен Брэндем-Холл — эта цитадель величия.

До первого попадания в калитку нам удалось набрать пятнадцать очков, и лорд Тримингем вступил в игру.

— Тримингем прекрасный отбивающий, — не раз говорил Дэнис. — С левой стороной у него не очень, согласен, зато удар мощнейший, так далеко не всякий из сборной графства отобьет, а насчет правой стороны он им еще фору даст. Можете мне поверить.

Я смотрел, как он подошел к калитке, — поразительное врожденное изящество еще больше бросалось в глаза по контрасту с исковерканным лицом; он занял место в центре, словно совершал какой-то ритуальный обряд. И ту же блеснул мастерством. Два раза он прекрасным ударом отбил мяч далеко за защитника, за черту поля; легко, с подрезкой отразил мяч, летевший низко над калиткой, но следующий бросок — мяч не успел вылететь из руки бросающего, а я уже почувствовал опасность — пришелся точно в столбик, и лорд Тримингем вышел из игры, добавив на наш счет только одиннадцать очков.

Возвращение его было встречено аплодисментами, жидкими и сочувствующими — дань ему, а не его игре. Я тоже робко хлопнул в ладоши и, отведя глаза, пробормотал: «Не повезло, сэр», — когда он проходил мимо; и тут я опешил, увидев, как неистово колотит в ладоши Мариан, будто приветствует национального героя; горящими глазами она смотрела на него. Лицо его искривилось в ответ — это означало улыбку. Неужели она издевается над ним? Или это снова шутка? Да нет, наверное, все просто: она — женщина и ничего не смыслит в крикете.

Дальше было не лучше: противник разрушил калитку пять раз, а мы за это время набрали всего пятьдесят шесть очков. Как я их ненавидел, этих буров в нелепых одеяниях, радостно бросавших мяч в воздух после каждой удачи! Зрители разместились вдоль кромки поля, они стояли, сидели, лежали, подпирали деревья, все словно охваченные единым революционным порывом — как же, ведь господа терпели поражение. Тут в игру вступил мистер Модсли. Он прошагал на негнувшихся ногах, несколько раз остановился, чтобы поправить перчатки. Ему, наверное, было лет пятьдесят, но мне он казался безнадежно старым и совершенно неуместным на крикетном поле, словно само время притащилось постоять с косой у калитки. За ним тянулся запах конторы и едва заметный золотой шлейф — это никак не вязалось с крикетом. Мистер Модсли, похожий на гнома, взглянул на судью и выполнил его указания, сделав несколько быстрых и решительных движений битой. Голова его болталась на тонкой, как у ящерицы, шее; он занял позицию у калитки. Полевые игроки противника выжидательно потерли руки и подошли к отбивающему чуть ближе. Мне вдруг стало его жалко — надежды на успех почти никакой, крикет ему уже не по возрасту, а моложе своих лет, как ни старайся, все равно не станешь. В игре возникло что-то от фарса, и я с отрешенным видом ждал, что его калитку разрушат с первого броска.