Лесли Хартли - Посредник

— А ей вы об этом сказали? — спросил он.

— Кому? — спросил я в ответ, надеясь еще больше его смутить.

— Мисс Мариан, кому же еще?

Пришлось признать, что нет.

— Ведь для нее эти записки очень важны. Что она скажет?

Я просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и он продолжал напирать.

— Она не будет знать, как быть, да и я тоже.

Я помолчал, потом сказал:

— А как раньше вы обходились без меня?

Тут он засмеялся:

— Да вы, я вижу, парень не промах. Трудно было, вот как.

Такой ответ меня устроил.

— Слушайте, — внезапно добавил он. — Вы ведь ей нравитесь, правда?

— Ну... вроде бы.

— И вам приятно ей нравиться, так?

Я согласился и с этим.

— И не хотелось бы разонравиться?

— Нет.

— А почему? — Он подошел ближе. — Почему вам это будет неприятно? Какая вам разница, нравитесь вы ей или нет? Где вы это почувствуете?

Он словно одурманил меня.

— Здесь. — И моя рука непроизвольно потянулась к сердцу.

— Значит, сердце у вас все-таки есть, — заключил он. — А я уж думал, что нет.

Я молчал.

— Понимаете, — продолжал он, — если вы перестанете носить письма, ей это не понравится. И к вам она переменится, попомните мое слово. Вы же этого не хотите?

— Нет.

— Для нее эти письма важны, и для меня тоже. Мы оба ждем их с нетерпением. Это не простые письма. Она будет скучать без них, и я тоже. Может, она даже будет плакать. Не хотите, чтобы она плакала?

— Нет.

— А заставить ее плакать — много не требуется, — сказал он. — Вы, может, думаете, что она гордая и холодная, но это не так. Раньше, когда вас не было, она часто плакала.

— Почему? — спросил я.

— Почему? Ни за что не поверите.

— Неужели из-за вас? — воскликнул я, но без негодования — просто был поражен.

— Из-за меня. Но я не нарочно, честное слово. Вы думаете, я неотесанный мужлан. Что ж, так оно и есть. Но она плакала оттого, что мы не могли встретиться.

— Откуда вы знаете?

— Потому что плакала и при встрече. Ясно?

Полной ясности не было, но суть я, кажется, понял. Во всяком случае, она плакала, и при этой мысли у меня самого на глаза навернулись слезы.

Я вдруг заметил, что дрожу, — его страстность вывела меня из равновесия, он пробудил во мне какие-то непривычные ощущения, заставил произнести сокровенные слова. Он это понял и сказал:

— Вы долго шли под солнцем. Идемте в дом, там прохладней.

Я предпочел бы остаться на воздухе, потому что инстинктивно чувствовал: в темной кухне со скудной мебелью, голыми, суровыми, потрескавшимися стенами, с полным отсутствием женского тепла, которое так любят дети, его преимущество будет чересчур явным. Он сильно взволновал меня, но носить письма я все равно больше не хотел.

— Я думал, вы в поле. — Я перешел на менее, как мне казалось, скользкую тему.

— Я и был в поле, — кивнул он. — Но пришлось вернуться, поглядеть, как тут Улыбка.

— А что, она болеет? — спросил я.

— Она в интересном положении.

— Как это понять? — спросил я. — Разве она выступает на скачках? — Я знал, что лошади бывают в разных положениях на скачках; может, ее положение как раз было интересным.

— Нет, не то, — коротко ответил он. — Она ждет жеребеночка.

— А-а, понятно, — закивал я, хотя ничего не понял. Некоторые стороны жизни были для меня тайной за семью печатями, хотя многие одноклассники в эту тайну якобы проникли и не раз предлагали просветить меня. Но эти стороны интересовали меня не сами по себе, а скорее как пища для воображения. Скажем, меня очень захватывала железная дорога, относительная скорость самых быстрых поездов; принципа же парового двигателя я не понимал и понять не стремился. Но сейчас мое любопытство зашевелилось.

— А почему она его ждет? — спросил я.

— Так решила природа, — последовал ответ.

— А она его хочет? Ведь ей же больно?

— Ну, теперь у нее нет выбора.

— Так чего же она раньше думала?

Фермер засмеялся.

— Между нами говоря, — сообщил он, — пришла ей охота немного помиловаться.

Помиловаться! Меня словно ударили под дых. Значит, лошади могут миловаться, и в результате получается жеребеночек. Нет, это какая-то бессмыслица. Моя рука метнулась ко рту, кажется, в ту минуту я и приобрел этот нервный жест; застыдился своего невежества, будто физического недостатка.

— Я не знал, что лошади могут миловаться, — сказал я.

— Могут, еще как.

— Но миловаться — это же такая глупость! — воскликнул я и несказанно обрадовался. Все равно что вырвал больной зуб. Глупость в моем сознании никак не вязалась с животными. Животные — существа благородные, но уж никак не глупые.