Шарлотта Бронте - Эмма

Он покачал головой:

— Нет, это область миссис Мэри Хауитт, и мне не следует вторгаться. Кстати сказать, я знаю, что вы переводите с французского?

— Только для себя, не для печати. А кто вам сказал? Он кивком указал на кресло, где свернувшаяся калачиком Тина читала, забыв обо всем на свете.

— Значит, и вам знакомы радости и огорчения, которые испытываешь, пытаясь передать чужие мысли словами родного языка?

— Пожалуй, но лишь отчасти, — и мы с увлечением принялись обсуждать достоинства и недостатки разных переводчиков, в том числе Чэпмена, [11] Чэпмен Джордж (1559–1634) — английский поэт и драматург, переводчик Гомера. Его пьесы — попреимуществу бытовые комедии нравов, не чуждые, однако, и интонаций политической сатиры. Попа [12] Поп (Поуп) Александр (1688–1744) — английский поэт, крупнейший представитель английского просветительского классицизма, последовательный рационалист; автор нравоописательных и философских поэм и сатир, проповедующих подражание «упорядоченной природе». и Каупера. [13] Каупер Уильям (1731–1800) — английский поэт, принадлежал к школе «сентиментализма». Наряду с духовными стихами, в которых сильны лирические, задушевные интонации, прославляющими любовь к природе, Каупер писал и социально-критические сатиры. (Я провела за шитьем и вышиванием немало часов, пока мистер Чалфонт читал вслух их переводы Гомера.)

С этого дня у нас вошло в обыкновение при каждой встрече обмениваться мнениями о книгах и яростно спорить, когда наши вкусы расходились. Особенно сильное впечатление на Тину произвела одна из наших дискуссий, во время которой я горячо отстаивала макферсоновские переводы Оссиана. Напрасно мистер Эллин взывал к авторитету доктора Джонсона и объявлял Оссиана самой откровенной и дерзкой подделкой, напрасно высмеивал поэмы в прозе как мешанину из тихих вздохов ветра, стенающих дам, мшистых утесов, серых дымок, сверкающих копий, островов со струящимися ручьями и сонма бледных духов, завывающих в унисон глухим порывам ветра. Единственным следствием его усилий было то, что после его ухода Тина объявила:

— Мне хочется почитать эти поэмы. У вас они есть? Смеясь, достала я книжку с зелено-золотым тисненым переплетом. Раскрыв ее, она возмущенно нахмурилась:

— Кто-то изрисовал ее каракулями. Все поля исчирканы какими-то закорючками и загогулинами, и картинки тоже. Кому пришло в голову сделать такую гадость?

Как и любому ребенку, Тине случалось пролить чай или капнуть краской, но она была на редкость аккуратна с книгами и обращалась с ними нежно, как с живыми существами. Я улыбнулась и сказала:

— Это Гай, когда был маленьким.

— А почему вы не стерли?

Как было объяснить ей, что эти карандашные росчерки были единственным, что связывало меня с мальчиком, которого мне хотелось растить как собственное дитя? Она не стала дожидаться моего ответа:

— Какая гадость — портить книжки! Но почему, почему вы не сказали ему, когда увидели, что он натворил? Ну да, вы же не могли ему сказать, потому что…

От смущения она запнулась на полуслове.

— Ясное дело, миссис Чалфонт не могла выговаривать ему, — вмешалась присутствовавшая при разговоре Энни. — Ты что, забыла? Она же своих пасынков ни разу в глаза не видела.

Не желая растравлять старые раны, я никогда не спрашивала, что ей нашептали обо мне в «Фуксии», но уж теперь нечего было и надеяться на то, что все пробелы в ее знаниях не заполнила щедро Энни, которая сейчас обрадовалась случаю в очередной раз поругать моих пасынков:

— Его науськивали мисс Эмма и двое других — сам он еще был несмышленое дитя, а они разозлились, потому что хотели, чтобы им продолжили каникулы — мечтали посмотреть большой бродячий цирк, который выступал тут у нас по соседству. Но их папа сказал: «Нет, миссис Чалфонт возвращается домой, и уже поздно писать ей и просить отложить приезд, потому что она уже выехала». Вот они от злости и залезли в мачехину спальню — коноводила мисс Эмма, как всегда, — и отомстили за себя: в сердцах разрисовали и исписали всякими пакостями ее книжки. Маленькому мистеру Гаю всего-то и было четыре годика, он еще не умел ни писать, ни рисовать, но старшие подучили его чиркать карандашом, а он и послушал, думал, пусть мачеха рассердится и на него, как на братьев и сестру. А мисс Арминель никому и слова не сказала, благослови ее Бог! Так что про их проказы никто б и не узнал, да их папе как-то понадобилась одна из жениных книг. Сам он держал свои книги в большом порядке и как увидел испакощенную книгу, стал перелистывать другие, а они все попорчены. Ох, он и рассердился, не сказать! Поехал прямиком в Парборо-Холл, и уж им досталось на орехи! Ни фартинга не дал он им карманных денег, пока они не стерли каждую точечку, не подклеили каждый листочек — и все за свой счет, из своих денег. Для мистера Августина то была последняя шалость, больше он уж такого не вытворял, он ведь в ту пору уже учился в школе, и ему было очень не с руки, да и стыдно — я это от людей знаю — не иметь ни пенса, да еще все знали, почему у него в кармане пусто. Это не то, что мастер Гай и мисс Эмма, они-то могли скрыться от чужих глаз, потому как сидели дома. А книжки, которые в руках у мастера Гая побывали, мисс Арминель потихоньку убрала подальше, и мистер Чалфонт так и не узнал, что младшенький был заодно с остальными.