Он добавил что-то вполголоса, и дама, звякнув лорнетом, воскликнула:
— Извините, по-моему, если вы печатаете только потому, что он дает деньги...
— Тише, тише, — сказал господин. — Не разглашайте наших тайн.
Тут Илья Борисович встретился глазами с молодым человеком, мужем угловатой дамы, и тот как бы замер, а потом, вздрогнув, застонал и начал как-то напирать на жену, которая, однако, продолжала:
— Дело не в этом несчастном Ильине, а в принципах.
— Иногда приходится ими жертвовать, — сдержанно отвечал баритон.
Но Илья Борисович уже не слышал и видел сквозь туман и, совершенно потерявшись, совершенно еще не сознавая ужаса происшедшего, а только стремясь инстинктивно поскорее отойти от чего-то стыдного, гнусного, нестерпимого, подвинулся было к смутному столику, где смутно продавались билеты, но вдруг судорожно повернул вспять, толкнул при этом спешившего к нему Евфратского и, очутившись опять у гардероба, протянул свой жетон. Старуха в черном, — 79, вон там... Он страшно заторопился, он уже размахнулся, чтобы влезть в рукав пальто, но тут подскочил Евфратский и с ним тот, тот...
— Вот и наш редактор, — сказал Евфратский, и Галатов, выкатив глаза и пытаясь не дать Илье Борисовичу опомниться, хватал его за рукав, помогая ему, и быстро говорил:
— Очень рад познакомиться, очень рад познакомиться, позвольте помочь.
— Ах, Боже мой, оставьте, — сказал Илья Борисович, борясь с пальто, с Галатовым, — оставьте меня. Это гадость. Я не могу. Это гадость.
— Явное недоразумение, — молниеносно вставил Галатов.
— Оставьте, пожалуйста, — крикнул Илья Борисович и, вырвавшись из его рук, сгреб с прилавка котелок и, все еще надевая пальто, вышел.
— Что это, что это, ах, что это, — шептал он, шагая по тротуару, но вдруг растопырил руки: забыл трость.
Он машинально пошел дальше, а потом тихонько споткнулся и стал, точно кончился завод.
— Зайду за ней, когда они там начнут. Надо подождать...
Мимо проезжали автомобили, звонил трамвай, ночь была ясная, сухая, нарядная. Он медленно двинулся назад, к театру. Он думал о том, что стар, одинок, что у него очень мало радостей и что старики должны за радости платить. Он думал о том, что может быть еще нынче, а завтра наверное, Галатов будет объяснять, увещевать, оправдываться. Он знал, что надо все простить, иначе продолжения не будет. И еще он думал о том, что его полностью оценят, когда он умрет, и вспоминал, собирал в кучку крупицы похвал, слышанных им за последнее время, и тихо ходил взад и вперед по тротуару, и погодя вернулся за тростью.
Берлин, 1929 г .
В сущности (франц.)
Говорят что ты женишься,
Ты знаешь, что это меня убьет
(франц.)
Ты очень лошадиный с утра (франц.)
Школьный учитель у нас в деревне (франц.)
“Сын школьного учителя у нас в деревне” (франц.).
“Посмотри на его руки” (франц.).
Незнакомкой с <���берегов> Сены (франц.).
“Бал графа д’Оржеля” (франц.).
“Черт” (нем.).
“Я был слишком молод, чтобы участвовать в... как говорится... большой, большой войне...” (франц.).
Это слишком сильно сказано (франц.).
Не доверяй, остерегайся (франц. mefies-toi).
“Я прошу вас, мадам, извинить это ночное вторжение” (франц.).
Воспоминание, воспоминание, что ты от меня хочешь? Осень... (франц.)
Писатель (нем.).