Николай Лесков - Божедомы

– Нет, я так; – ничего.

Они раскланялись и пошли в разные стороны.

Туберозов пришел в дом Порохонцевых первый. Городничий еще наслаждался послеобеденным сном, а Ольга Арсентьевна обтирала губкой свои камелии и олеандры, окружавшие угольный диван в маленькой продолговатой гостиной.

Хозяйка и протопоп встретились очень радушно и просто.

– Рано придрал я? – спросил протопоп.

– И очень даже рано, – отвечала, смеясь, хозяйка.

– Подите ж, – не сидится дома. Зашел было к Дарьяновым, чтоб вместе к вам идти, да они что-то…

– Что такое?

– Да кто их разберет! Он говорит “рано”, а она хотела к вам идти, да заместо того к Бизюкиным пошла.

– Муж в Тверь, а жена в дверь.

– И вправду. Как тяжело у них всегда. Люблю я и его, и ее, а уж бывать у них тягощуся.

– Порознь оба они отличные люди, – тихо рассуждала, тщательно вытирая листок, Ольга Арсентьевна.

– А вместе не хороши, – договорил Туберозов.

– Вместе хоть брось, – докончила, сойдя с подножной скамеечки, хозяйка.

– Да, я тебе, друг Оленька, скажу, что меня эти их нелады даже и тревожат.

– Хорошего ничего нет, отец Савелий.

– Он извертел ее, избаловал, испортил…

– Он мальчик.

– И резонер.

– И резонер, если хотите.

– Чего бы, кажется: на этакую бабочку смотреть, да радоваться…

– Заметьте, что она его еще и очень любит! – вставила Порохонцева.

– Да; еще и любит; а он одно что знает, – все про свободу ей!

– И это врет.

– А она храбрая, да пылкая, ей нужен…

– Командир.

– Что?

– Командир ей нужен, говорю я.

– Ну… я этого не думаю.

– Отчего? Припомните, бывало, говорят, в старые годы бабушки наши из воительниц, воюют, пока какой-нибудь гусарский полк не придет. С ума сойдут, повешаются гостям на шею, хорошенько посрамятся, да и за святость потом, – ближнего кости белить.

– Да, именно; хорошо еще, что нынче это…

– Что такое?

– Да все-таки уж, знаешь, больше гордости; сознанья больше в женщинах: на гусаров не виснут.

– Как будто не все равно: на других виснут. Чем напугавший вас губан Термосёсов лучше гусара и разве он больше гусара женщину пожалеет?

– И ты права, мой друг; и ты права, моя разумная Олюша.

– Да разумеется: для одного ничего святого не было, и для другого то же самое.

– Но что ж, мой друг… Скажи ты мне… Я все же ведь кутейник, груб, а ты, как женщина, ты это лучше понимаешь: что ж их всех этих женщин тянет к этим шаболдаям? Я понимаю там… любовь… проступок в увлеченьи… но… но это-то скажи, пожалуй… Что это за вкус такой?

– Да просто гадкий вкус, отец Савелий! – с брезгливостью отвечала, приостановив на минуту свою работу, Порохонцева. – Добрая жизнь надоест. Знаете анекдот про Потемкина, как он, пресытясь всем, что ему могла доставить роскошь, вспомнил за столом о ржавой севрюге. Это все равно одно и то же: гадости хочется.

– Скажи, какая ужасть!

– Женщина смотрит в глаза всем спокойно, с ней обращаются с знаками уважения к ее полу: ее лаской счастливы, к ее ласке ревнуют; а она предпочитает, чтобы ее третировали en canaille. [17]И… даже, пожалуй, переуступали ее друг другу… да еще… может быть, и с одобрительной за прошедшую службу аттестацией.

– Так так, что в оны дни гусар, что ныне Термосёсов… – проговорил как сам собою Туберозов.

– …Это все равно в известном смысле, – подсказала Порохонцева. – Тут дело в том, что в моде: шнуром расшитый негодяй иль негодяй нечёса. Забота, цель и хлопоты все в том, чтоб кто-нибудь не стоящий человеческого имени третировал нас канальями в укор тем, для кого мы заключали счастье.

– И знаешь что?.. – заговорил, быстро встав с места, Туберозов. – Я ужасно беспокоен, зачем она сегодня пошла туда?

– Да не все ли равно: не сегодня, так завтра пошла бы? Или вы надеетесь, что с завтрашнего дня она иначе будет жить с мужем?

– Д-да! Я кое-что хочу ему… так понимаешь… тонко… в виде рассуждений…

– Да, ну так за сегодня не беспокойтесь: Бизюкиной сегодня не будет дома. Я сейчас получила от нее записку, где она пишет, что муж ее, если и вернется в город, не может быть у меня, потому что должен остаться дома с их гостем, судьею; а она за то вызывается привести мне этого Термосёсова.

– Так еще хуже ж: Мелаша, значит, там с одними мужчинами будет беседовать!

– А вы мужчин боитесь для нее?

– А что ж?

– Э, полноте, отец Савелий! Сто тысяч самых гадостных мужчин не доведут до того, до чего шутя доведет одна пустая женщина. Женщин надо больше бояться, а не мужчин. Женщина женщине первая дурной путь показывает.