Уильям Фолкнер - Сарторис

– Вы, ребята, что тут делаете? На танцы ездили? – спросил он.

– Мы серенады пели, – отвечал Баярд. – Выпить не хочешь. Бак?

– Нет, благодарю покорно, – отозвался Бак, все еще держась рукою за дверцу, серьезный, добродушный и важный. – А вам не кажется, что уже поздновато?

– Пожалуй, – согласился Митч. Полицейский поставил ногу на подножку. На глаза его падала тень от шляпы. – Мы уже домой едем.

Бак молча призадумался, и Баярд подтвердил:

– Да, да, мы уже направляемся к дому. Полицейский слегка повернул: голову и обратился к неграм:

– А вам, ребята, наверняка уже спать пора.

– Так точно, сэр, – отвечали негры. Они вышли из автомобиля и вытащили контрабас. Баярд дал Рено банкноту, они поблагодарили, пожелали доброй ночи, взяли контрабас и тихонько свернули в боковую улицу. Полицейский снова обернулся.

– Это твоя машина стоит перед кафе Роджера, Митч? – спросил он.

– Наверно. Во всяком случае, я ее там оставил.

– Ну, вот, ты отвези Хаба домой, если он не собирается ночевать в городе. А Баярд поедет со мной.

– Какого черта, Бак? – возмутился Митч.

– За что? – поинтересовался Баярд.

– Его родные беспокоятся, – отвечал полицейский. – С тех пор как этот жеребец его сбросил, они его в глаза не видели. Где ваша повязка, Баярд?

– Снял, – буркнул Баярд. – Послушай, Бак, мы с Хабом высадим Митча, а потом поедем прямо домой.

– Ты уже с четырех часов домой едешь, – невозмутимо отвечал полицейский, – но все никак не доберешься. Ты лучше поезжай со мной, как твоя тетушка велела.

– Разве тетя Дженни велела тебе посадить меня под арест?

– Она о тебе беспокоится, сынок. Мисс Дженни сейчас мне звонила и просила до утра за тобой присмотреть. Вот я и думаю, что мы с тобой сейчас поедем. Тебе сегодня надо было сразу домой ехать.

– Помилосердствуй, Бак, – вступился Митч.

– По мне пусть лучше злится Баярд, а не мисс Дженни, – терпеливо отвечал тот. – Вы, ребята, идите себе с Богом, а Баярд пусть лучше со мной едет.

Митч и Хаб вылезли из машины, Хаб захватил свой кувшин, и они, пожелав спокойной ночи, пошли к кафе, где стояла машина Митча. Полицейский сел рядом с Баярдом. До тюрьмы было недалеко. Вскоре над тюремной стеною показалось ее здание, угловатое и неумолимое, с узкими ощеренными окнами верхнего этажа, грубыми, как рубцы от ударов шпаги. Автомобиль свернул в переулок, полицейский вылез, открыл ворота, и Баярд въехал на утоптанный неметеный двор и остановился, а полицейский подошел к маленькому гаражу, в котором стоял «форд». Он выгнал его задом из гаража и знаком велел Баярду заезжать. Гаражик был построен специально для «форда», и автомобиль Баярда почти на треть торчал из дверей.

– Лучше чем ничего, – заметил полицейский. – Пойдем.

Через кухню они вошли в квартиру тюремного надзирателя, и Баярд, стоя в темном коридоре, ждал, пока Бак нащупает выключатель. Потом он вошел в мрачную, скудно обставленную, но чистую комнату, где валялись разные предметы мужского туалета.

– Послушай, ты, кажется, хочешь уступить мне свою постель? – запротестовал Баярд.

– До утра она мне не понадобится, а к этому времени ты уже уедешь, – отвечал полицейский. – Может, помочь тебе раздеться?

– Сам справлюсь, – проворчал Баярд, потом более вежливым тоном добавил: – Спокойной ночи, Бак. Премного благодарен.

– Спокойной ночи, – отозвался полицейский.

Он закрыл за собою дверь, и Баярд снял башмаки, пиджак и галстук, потушил свет и пег на кровать. В комнату сочился преломленный неосязаемый свет невидимой луны. Стояла глухая ночь. За окном на фоне плоского опалового неба низкими уступами поднимался карниз. Голова была холодной и ясной – выпитое виски совершенно испарилось. Или, вернее, казалось, будто его голова – это и есть Баярд и будто он лежит на чужой кровати, а его притупленные алкоголем нервы ледяными нитями прошили все его тело, которое он обречен вечно влачить за собой по унылому бесплодному миру.

– Проклятье, – проговорил он, лежа на спине и глядя в окно, из которого ничего не было видно, ожидая сна, который еще неизвестно, придет или нет, на что ему было, впрочем, абсолютно наплевать. Ничего не видно, а впереди длинная-предлинная человеческая жизнь. Трижды два десятка и еще десять лет влачить по миру упрямое тело, ублажая его ненасытную утробу.

Трижды два десятка и еще десять – так сказано в Библии [40]. Семьдесят лет. А ему всего только двадцать шесть. Чуть побольше одной трети. Проклятье.