Илья Штемлер - Архив

— Ладно, ладно, — бормотал Гальперин. — Беги и добеги. А то застрянешь ненароком в Америке. Или в Австралии. Будешь разводить сумчатых евреев.

Аркадий откинул голову, словно с лету ткнулся о преграду, положил вилку, бросил косой взгляд на дверь прихожей.

— Мы с тобой редко виделись, отец. Увы! Ты плохо знаешь своего сына. Или просто тебе хочется сделать мне больно? Это запрещенный удар, командор… Очень жаль.

Гальперин завалился спиной в теплую груду одежды, что свисала с многорогой вешалки, и смотрел, как Аркадий натягивает плащ.

Просторная прихожая была ему тесна, и Аркадий старался изловчиться, чтобы не смахнуть на пол коробку, в которой хранились расчески и всякая дребедень. Правый рукав упрямился, и Аркадий слепо тыкал кулаком в пятнистую подкладку. Гальперин шагнул к сыну, намереваясь помочь. Аркадий замер в неловкой позе: склонив голову, он к чему-то прислушивался… Теперь и Гальперин расслышал скворчание ключа в замочной скважине. Ксения! И угораздило ее вернуться…

Дверь дрогнула и с липким шорохом отворилась.

Лицо Аркадия вытянулось в изумлении. Что касалось Гальперина, то тот от смущения онемел и лишь глупо улыбался. Лишь Ксения сохраняла самообладание, хотя, видит бог, она не думала застать Аркадия у отца, на часах начало первого.

Поздоровавшись, Ксения поставила на полку зонтик и сумку, из которой торчал батон.

— Познакомься, Аркаша… это аспирантка, — промямлил Гальперин.

Аркадий оставил упрямый рукав и протянул ладонь. Несмотря на внешнюю самоуверенность, Аркадий был весьма застенчивый человек, тем более в подобной обстановке…

Представившись, он криво улыбнулся и шагнул к двери. С плащом, висящим на одним плече.

Ксения скрылась в комнате.

— Ну, отец, ты даешь, — прошептал Аркадий. — Теперь все ясно, старик. Я восхищаюсь тобой, такая женщина. Слушай, а не устроить ли нам с тобой мальчишник, а? Хата есть, даже две.

Аркадия душил смех. Он прижал к губам вытянутые пальцы и бросился на площадку.

Гальперин запер дверь, погасил в прихожей свет и вернулся в комнату.

Ксения стояла у зеркала и расчесывала волосы. Губы ее были сжаты, чтобы не рассмеяться.

— Смейся, смейся, — буркнул Гальперин. — Чего доброго, еще удар хватит.

Ксения бросила расческу и повалилась с хохотом на диван.

— Илюша… Ас-пи-рантка, — рыдала от смеха Ксения. — Ну и чудак ты, Илюша… Смолчал хотя бы. Такой остроумный человек, и потерялся… И я растерялась, слова сказать не могла человеческого.

— Позвонить не догадалась? — шипел Гальперин. — По автомату, спросить. Нет, явилась, принцесса.

— Илюша! Ты что, меня стесняешься? — Ксения села, закинув длинные руки за голову. — Ведь ты в его глазах сейчас герой.

— Герой. Отцу шестьдесят два года, — Гальперин шаркал шлепанцами, кружась вокруг стола. Потом сел, исподлобья зыркая на Ксению.

— Ну? Как тебе он?

— Видный парень. Я бы такого усыновила.

— Что?! — воскликнул Гальперин. — Да он… До первой же койки.

— Фу… Илюша…

— Извини, — угрюмо вздохнул Гальперин.

Ксения поднялась с дивана и ушла на кухню. Гальперин слышал, как гремит вода, падая в чайник. Он подошел к дверям и привалился плечом к косяку.

— Я вот о чем думаю, Ксюша… Тогда помешал Брусницын… Почему же ты одобряешь намерения Аркадия? Ты меня слышишь?

Ксения закрутила кран и поставила чайник на плиту. Провела тряпкой по клеенке стола, сметая крошки в подставленную ладонь. Делала она это легко и даже грациозно.

Гальперин чихнул, достал платок, вытер нос и повернулся, намереваясь возвратиться в комнату.

— Незадолго до приезда к тебе я была в госпитале. С подругой. Ее брата ранили в Афганистане, — проговорила Ксения. — Я стояла в коридоре, а в зале показывали какой-то зарубежный фильм… Вдруг раздались истошные крики. Прибежали сестры, нянечки, врачи… Включили свет. Я сунулась в зал и увидела человек пятнадцать ребят-инвалидов на грубых, тяжелых колясках. Искаженные лица, орущие рты… Сволочи! Гад бровастый… Сундук в кителе… Сестры бегали, успокаивали. Начали выкатывать ребят из зала по палатам. Госпиталь гудел. Отовсюду неслись крики, брань… Гады! Верните нам ноги! Верните наши руки, глаза… Своего бы сына послал, гад бровастый… Оказывается, в фильме соревновались инвалиды. В легких ажурных колясках… Бунт и начался из-за них, этих колясок. Что выглядели рядом с нашими — как велосипед с трактором… До сих пор у меня в ушах стоят их крики, Илюша…

— Ну и кого они так честили? Бровастый? Брежнев, что ли?