Илья Штемлер - Архив

Гальперин хотел ответить, но Ксения вышла из комнаты.

Специально ушла, подумал Гальперин, какая умница, а?

Он лежал, откинув затылок на подушку, слышал стук посуды на кухне и чувствовал на щеке прохладу, он не хотел слезы, стеснялся ее, но ничего не мог поделать.

— Да… Я принесла тебе прессу. — Ксения вернулась в комнату и положила на кровать кипу газет. — Почему ты выписываешь столько газет? Сличаешь их, что ли?

Гальперин не ответил, его вниманием овладел портрет нового лидера партии на первой, торжественной полосе «Правды».

— Как вам это понравится? — прошептал Гальперин. — Ну, вылитый дядя Сема… Чтобы так быть похожим, невероятно.

Гальперин давно заметил поразительное внешнее сходство теперь уже бывшего председателя комитета госбезопасности с покойным дядей, братом матери, заслуженным работником культуры, перед которым Гальперин с некоторых пор казнился виной.

— Что ты там шепчешь? — не расслышала Ксения.

— Знакомое лицо, — ответил Гальперин.

Поджатые, без рисунка, губы, длинноватый утиный нос, чуть смещенные к переносице глаза за очками с черной верхней дужкой. А главное высокий, широкий лоб, трапецией уходящий под зачесанные назад редеющие волосы, и суженный, вытянутый подбородок… Пожалуй, у дяди Семы губы были пухлыми, с семитским вывертом.

— Илюша, — шутливо проговорила Ксения. — Тебе мало хлопот с родственниками, которые уже есть? Тебе нужны неприятности еще? Уверяю тебя… ТАМ твоих родственников быть не может.

— Почему? — в тон ответил Гальперин. — Ты читала биографию вождя? На! Прочти. — Он протянул Ксении газету. — Там все написано: и когда родился, где, в какой семье. Отмечены все занимаемые посты, помянуты ордена и звания… Единственно чего нет — это национальности… Прочти сама.

Ксения взяла газету, пробежала глазами информационное сообщение. Пожала плечами.

— Ну знаешь… Действительно, от вас всего можно ждать.

Гальперин хохотал, подрагивая животом и прижимая ладонь к груди. Заплывшими от смеха глазами он видел выставленную на стол всяческую снедь — сыр, масло, какую-то тушку.

— Накинь халат, садись к столу. — Ксения вышла в гостиную.

Гальперин отмахнулся, стараясь удержать хохот, но все не удавалось. Дверного звонка он не расслышал, лишь заметил, как Ксения поспешила в прихожую. И вскоре в комнате появился Аркадий со свертком, напоминающим по форме бутылку. Следом, насупившись, шла Ксения. Видно, они крепко о чем-то поговорили, мелькнуло в голове Гальперина. Он с удовольствием смотрел на сына.

— Что, командор, прихватило? — в голосе Аркадия звучала тревога.

Не обнаружив признаков особо тяжелого состояния отца, он зыркнул взглядом в сторону Ксении. — Отличный коньяк, командор. — Аркадий растормошил сверток и извлек на свет бутылку с красочной наклейкой.

— Хитрец! — воскликнул Гальперин. — Что это? Плата натурой? Давно не подносили мне бакшиша… Ладно, вот твоя индульгенция, возьми! — Он подобрал заявление и протянул сыну.

Толстые пальцы, держащие бумагу, заметно дрожали.

Аркадий принял листочек и молча сунул во внутренний карман пиджака. Гальперин уловил недовольный взгляд Ксении — конечно, побывать в таких передрягах и видеть снисходительный жест, с каким Аркадий принял эту бумагу. Как должное, как само собой разумеющееся. Досада кольнула Гальперина.

— Воспитанные люди при этом говорят «спасибо», — не удержалась Ксения, оставляя их вдвоем.

— Спасибо, командор, — пристыженно проговорил Аркадий. — Извини. Я слишком взволнован. Это последнее препятствие, которое мне чинили. Оно так ненавистно, что я чувствую брезгливость к самой бумажонке.

— Понимаю, — пробормотал Гальперин.

И тут впервые его пронзила мысль — а что будет с ним?! До этой минуты эта мысль тоже возникала, но Гальперин от нее как-то ускользал. Теперь же, вместе с этой бумажонкой, что исчезла в кармане сына, он почувствовал себя беззащитным и слабым, как голый человек. Что же будет с ним? С его работой, с его жизнью? До сих пор уши закладывало от истошных криков собрания.

Гальперин упрятал руку под одеяло, слишком уж дрожали пальцы, просто неудержимо. Он стыдился этой слабости… Неужели всё?! Так вот, своими руками, он вычеркнул сына из собственной жизни, навсегда, точно покойника. Какая несправедливость, боже ж ты мой…

— Ты что, командор? — прошептал Аркадий. Гальперин хотел ответить, но столько уже оговорено, что словами тут ничего не прибавить.

— Все хорошо, Аркаша… Меня взволновала… эта, как ты говоришь, бумажонка — последнее, что нас еще соединяло, Аркаша. Я так подумал, не обращай внимания.