Джон Апдайк - Кентавр

– Латынь. А я и не открывал этот вонючий учебник. Где там! Всю ночь шлялся с отцом взад-вперед по Олтону.

– То-то мисс Апплтон порадуется, – сказал Кеджерайз. Он завидовал моим способностям.

– Ну, Колдуэллу она, небось, все простит, – сказала Пенни. Ей хотелось острить, а я этого не любил; не такая уж она была умная, и это ей не шло.

– Странный разговор, – сказал я. – Что это значит?

– А ты не замечал разве? – Ее зеленые глаза стали Совсем круглыми. Твой отец и Эстер вечно любезничают в коридоре. Она от него без ума.

– Да ты рехнулась, – сказал я. – У тебя просто помешательство на сексуальной почве.

Я хотел пошутить, но, странное дело, она рассердилась:

– А ты, значит, ничего не видишь, да, Питер? Спрятался в свою кожу, как в броню, и никого на свете не замечаешь?

«Кожа»... От этого слова я вздрогнул; но я был уверен, что она ничего не знает про мою кожу. Лицо и руки у меня были чистые, а больше она ничего не видела. Я терзался и боялся ее любви; ведь если она меня любит, значит, в конце концов мы сблизимся и придет мучительный миг, когда я должен буду обнажить перед ней свое тело... «Прости меня, – вдруг застучало у меня в мозгу, – прости, прости».

Джонни Дедмен, уязвленный тем, что на него не обращают внимания – в конце концов должны же младшие ценить, что он, старшеклассник, снисходит до них, – стасовал свою похабную колоду и притворно хихикнул.

– А вот картинка, умрешь, – сказал он. – Четверка стерв. То бишь черв. Женщина с быком.

Майнор бросился к нашему столу. Его лысина сверкала яростью, и ярость струилась из раздувавшихся ноздрей.

– Пр-р-о-чь! – зарычал он. – Убери! И не смей больше с этой дрянью сюда показываться.

Дедмен поднял голову, взглянул на него, помаргивая длинными загнутыми ресницами невинно и выжидающе. Потом процедил сквозь зубы:

– Шел бы лучше конину свою рубить.

Мисс Апплтон едва переводила дух – видно, ей нелегко было сюда взобраться.

– Питер, переведи, – сказала она и прочитала, безупречно произнося долгие и краткие гласные:

Dixit, et avertens rosea cervice rsfulsit,

ambrosiaeque comae divinum vertice odorem

spiravere, pedes vestis defluxit ad inios,

et vera incessu patuit dea

<���Молвила и, обретясь, проблистала выей румяной;

И, как амброзия, дух божественный пролили косы

С темени; пали струей до самых ног одеянья;

В поступи явно сказалась богиня.

(Вергилий, «Энеида», перевод В.Брюсова и С.Соловьева)>.

Она выговаривала эти звонкие слова с латинским выражением лица: углы губ сурово опущены, брови подняты и неподвижны, на щеках – возвышенная бледность. А на уроке французского языка лицо у нее бывало совсем другое: щеки как яблоки, брови вздрагивают, губы сморщены, углы рта задорно подергиваются.

– Она сказала... – начал я.

– Молвила. Она молвила так, – поправила мисс Апплтон.

– Она молвила и... и... покраснела.

– Что у нее покраснело? Не лицо. Только cervice.

– Она молвила и, повернув свое... э-э... розовое чрево. – Смех в классе. Я смутился.

– Нет! Cervice, cervice. Шею.

– Она молвила и, поворачивая...

– Повернувшись.

– Она молвила, повернувшись, и ее розовая шея сверкнула.

– Очень хорошо.

– И... и... coma, coma – ком?

– Волосы, Питер, волосы.

– И... э... повернувшись опять...

– Ну нет, мальчик мой, не правильно. Vertice здесь существительное, vertex, verticis. Вихрь. Вихрь, круговорот, корона волос, каких волос? Где определение?

– Как амброзия.

– Правильно, подобных амброзии, что в сущности значит – бессмертных. Амброзия чаще всего означала пищу богов, и слово дошло до нас в этом наиболее употребительном значении – сладкий напиток, нектар. Но боги, кроме того, пользовались амброзией как благовонием. – Мисс Апплтон говорила о богах уверенно, со знанием дела.

– И ее вихрь, путаница...

– Корона, Питер. Волосы у богов никогда не бывают спутаны.

– И корона ее подобных амброзии волос распространяла божественный запах.

– Так. Хорошо. Только лучше скажем не запах, а аромат. Запах – слишком грубо.

– Божественный аромат... ее покровы, ее одежды...

– Да, ее ниспадающие одежды. Все богини, кроме Дианы, носили свободные, ниспадающие одежды. Диана, божественная охотница, носила, конечно, более удобную тунику и, пожалуй, поножи, вероятно, из темно-зеленой или коричневой материи, как мое платье. Ее одежды упали...

– Я не понимаю ad imos.

– Imus – очень архаичное слово. Это превосходная степень от inferus, нижний. Ad imos – до самого низа. Здесь, буквально – до самого конца ее ног, что в переводе звучит не очень вразумительно. Слово использовано для эмфазы: поэт поражен. Чтобы передать это, можно найти некоторые варианты, скажем так: «Одежды упали к самым ее ногам». Смысл же – совершенно. Она была совершенно обнажена. Продолжай, Питер. Не теряй времени.