Фредерик Стендаль - Арманс

Так велико было счастье Арманс, что она не отказывала себе в удовольствии разбирать все приведенные доводы, хотя занятие это было довольно опасное. «Если Октав предпочитает меня богатству и связям, которые принесла бы ему семья жены, занимающей в обществе такое же положение, как он сам, то мы могли бы жить с ним совсем уединенно. Почему бы десять месяцев из двенадцати нам не проводить в Дофине, в прелестном поместье Маливеров, о котором он столько мне рассказывал? Свет быстро забыл бы нас... Да, но я-то не забыла бы, что есть на земле место, где меня презирают даже благородные люди. Видеть, как в сердце обожаемого супруга угасает любовь, — величайшее несчастье для молодой и богатой женщины. Но разве можно сравнить его с тем ужасом, который ожидает меня? Пусть чувство Октава останется неизменным, — все равно каждый день будет отравлен для меня страхом, как бы мой муж не подумал, что я избрала его по расчету. Я верю, что ему самому такая мысль не придет в голову, но ее подскажут ему анонимные письма, вроде тех, которые получает г-жа де Бонниве. Я буду трепетать при виде каждого письма на его имя. Нет, как бы там ни было, мне нельзя выходить замуж за Октава; ведь самый верный путь к счастью — это путь, который нам указывает честь».

Назавтра после этого столь счастливого для Арманс дня г-жа де Бонниве уехала в свой великолепный замок, расположенный на одном из лесистых холмов Андильи. Г-жа де Маливер была ее гостьей. Врачи прописали матери Октава верховые и пешие прогулки. Отдохнув с дороги, она наутро захотела испытать двух прелестных маленьких пони, выписанных ею из Шотландии для себя и для Арманс. Октав предложил сопровождать дам. Не проехали они и четверти мили, как молодой человек заметил, что его кузина ведет себя с ним чуть-чуть натянуто, а главное, что она необычайно весела.

Это открытие заставило его задуматься. Наблюдая за нею, он окончательно укрепился в своих подозрениях. Арманс держалась иначе, чем прежде. Было ясно, что она собирается выйти замуж, и он утратит своего единственного друга. Помогая ей сойти с лошади, он сказал так, чтобы не услышала г-жа де Маливер:

— Боюсь, что моя прелестная кузина скоро переменит фамилию. Когда это произойдет, я утрачу единственного человека, который удостаивал меня дружбой.

— Я никогда не перестану питать к вам самую преданную, самую верную дружбу, — быстро проговорила Арманс, и при этом глаза ее засветились радостью, в которой предубежденный Октав увидел подтверждение своим опасениям.

На следующий день во время прогулки Арманс была так добра, так необыкновенно ласкова с ним, что он совсем потерял покой. «Мадмуазель Зоилова обращается со мной совсем не так, как прежде, — думал Октав. — Всего несколько дней назад она была очень взволнована, теперь она очень счастлива. Я не знаю, чем вызвана эта перемена, значит, мне она не сулит ничего хорошего. Только глупец способен выбрать ближайшим своим другом восемнадцатилетнюю девушку. Она выйдет замуж — и дружбе конец. А виновата во всем моя проклятая гордость: я лучше сто раз умру, чем решусь доверить мужчине то, что рассказываю мадмуазель Зоиловой.

Меня могла бы успокоить работа, но ведь я забросил все разумные занятия! Говоря по совести, последние полгода я только и делаю, что стараюсь понравиться себялюбивому и холодному свету...» Чтобы заполнить время хотя бы этим докучным, но полезным делом, Октав ежедневно после прогулки с матерью отправлялся из Андильи в Париж и делал визиты знакомым. Он старался воспитать в себе новые привычки, уже сейчас думая о той пустоте, которая образуется в его жизни, когда прелестная кузина, забыв о нем, последует за своим супругом. Эта мысль вызывала у Октава потребность в лихорадочной деятельности.

Чем тяжелее было у него на душе, тем он делался разговорчивее, стараясь всем понравиться. Больше всего Октав боялся оставаться наедине с собой, со своими мыслями о будущем. Он непрерывно повторял себе: «Я поступил, как неразумный ребенок, подружившись с молоденькой девушкой». Это размышление, само по себе не очень оригинальное, так прочно овладело его сознанием, что помешало глубже заглянуть в собственное сердце.

Заметив уныние Октава, Арманс была глубоко тронута и нередко упрекала себя за свою ложь. Всякий раз, когда он уезжал в Париж, ей хотелось сказать ему правду. «Но ведь эта выдумка — единственное мое оружие против него. Если я признаюсь, что у меня нет никакого жениха, он станет меня упрашивать не противиться желанию его матери; где же я возьму тогда силы для отказа? Между тем я ни под каким видом не должна на это соглашаться. Нет, мнимый брак с незнакомцем, которого я предпочитаю Октаву, — вот моя защита от счастья, гибельного для нас обоих».