Борис Житков - Виктор Вавич

Санька влетел в гущу народа на Соборной площади, потерял из глаз флаг, не догнал, ничего! Все, все идут туда, к Думе. И на широкой Думской площади черно от народу.

— Го-го! — кричат, вверх смотрят все, вон над часами на гипсовом Нептуне черный человек, маленький какой, около флагштока.

— Ура-а-а! — кричат, и вон красный флаг подымает на флагшток человек. Заело. Гудит толпа — возится человек, и вдруг сразу, рывком, дернулся флаг и завеял важно на самой вышке.

— Аа-а! — гаркнула толпа, и казалось, криком треплет флаг сильней и сильней.

Затихают, кто-то шапкой машет, будто сгоняет крик. Тихо, и слышен издали, с думского главного подъезда, голос — выкрикивает слова. Не понять, что. И руку над головой, в руке листок. И опять выкрикивает.

— …сегодняшнийдень… — только и услыхал Санька. И опять ура! И вдруг вон на памятнике, на цоколе тут, против думского крыльца, снял фуражку, потряс в воздухе. Головы обернулись — как густо вокруг памятника. Человек надел фуражку — студенческая! Батин, Батин! — узнал Санька.

Батин оглядел людей, повернул два раза головой, и стало тихо на миг.

— Товарищи рабочие! — на всю площадь прокатил голосом Батин. — Всему рабочему народу я говорю! Нечего нам кричать ура и нечего радоваться. Царя! И капиталистов! Помещиков! Взяли за глотку — с перепугу царь кинул этот обглодок, — Батин швырнул сверху скомканный листок — гулом ответила толпа. — Рабочему человеку от того — шиш!

И Батин сложил кукиш и тряс им перед собою рукой с засученным рукавом.

— Помещичья! Поповская дума за нас не заступится. За что же кровь проливали! На этом станем, так, значит, продадим революцию!

Уже гул подымался в дальних рядах, и с думского крыльца выкрикивал слова новый голос.

— Ура! — кричали на другом конце площади. И урывками бил воздух спешный голос Батина:

— Городаши притаились! Войско под ружьем! Где-то уже пели «Отречемся от старого», и воем перекатывалось по площади ура — обрывками долетали слова сверху:

— …насильный подарок господам… нашей шкурой заплатим… — и уж видно было, как раскрывал рот Батин, как тряс кулаком, и едва расслышал Санька — … не кончено!..

И вдруг среди толпы поднялся флаг, все задвигались, зашатались головы, и толпа густо потекла с площади за флагом на главную улицу. Из высокого окна гостиницы сверху медным тонким звуком играл марсельезу корнет-а-пистон. Впереди толпы шел, размахивал шапкой и что-то кричал Санькин портной Соловейчик. «Пятьдесят семь рублей должен», — вспомнил Санька, — но портной так размахивал руками, — «увидит, не вспомнит», — думал Санька. С балкона какая-то барышня махала цветным шарфом, и цветистой змеей вился над самыми головами, — били в ладоши. Вон, вон штыки над толпой. Качаются, — это солдаты.

— Ура! — все кричат солдатам ура. Какой-то гимназист закинул красную ленту на штык заднему солдату. Солдаты конфузно улыбаются — это караул из банка — ура!

— Ура! — кричат кому-то. Старый квартальный в полной форме стоял у края тротуара, улыбался и кивал на «ура».

И флаг и толпа пошли вокруг Соборной площади, и на секунду как в щель проглянуло солнце, и загорелся, зардел кровью флаг над толпой и колыхался живым током. У Саньки на миг стало сердце — утверждал флаг кровь, как будто должное, неизбежное — уверенно и открыто — кровь. «И этот еще там. Батин» — и Санька сжался нутром; но вон кого-то на руках подняли, и он качается, балансирует над толпой, как пробка в кипятке — и опять ура! И вон на Садовую свернула часть народа, еще, еще, и Саньку утянул поток. Санька не узнавал улиц, не узнал университетского двора — народ валил в медицинскую аудиторию, студенты, цепью взявшись за руки, ровняли народ.

НАДЕНЬКА сидела на своем обычном месте за обеденным столом, и Анна Григорьевна рядом — поймала под скатертью Надину руку, не выпускает из своей, жмет, переминает и вдруг сдавит до дрожи и глаза прикроет.

Андрей Степанович ходил по комнате со стаканом холодного чаю, искоса поглядывал, как Надя неловко одной рукой мажет масло на ломтик хлеба. Горничная Дуня убирала лишнюю посуду, составляла на поднос.

— Дуняша! — Андрей Степанович весело глянул Дуне в лицо. — Дуня! Вы знаете, что у вас в деревне делается?

— Кажется, звонок, — насторожилась Анна Григорьевна, — стойте, не грохайте посудой.

— Звонят! — решительно тряхнул головой Тиктин, а Дуня уж отворяет; только повернула замок, как с силой дернулась дверь наотмашь. Дуня чуть не упала. Башкин ринулся в прихожую, он сорвал с себя шапку, шмякнул на столик, размашисто сорвал пальто и бросил — пальто слетело на пол, Башкин не оглянулся, саженными шагами по коридору. Анна Григорьевна стояла в дверях столовой.