Борис Житков - Виктор Вавич

— По-моему, — запел Башкин высоким фальцетом, он поднял брови и украдкой глянул, как Наденька. Наденька глядела прямо на него и улыбалась, сощурив глаза. — По-моему, — сказал смелее Башкин, — колесо катится себе, — и он обвел в воздухе круг, — катится и катится и, кого надо, того раздавит… — и опять взглянул на Наденьку: — и просто мозжит себе без жалости, — и Башкин сам хихикнул.

— Кого? Кого? — крикнул строго Андрей Степанович и выпрямился на стуле.

— Дураков!

Санька с громом отодвинул стул.

— Вон! — заорал Андрей Степанович. — Вон! Марш! Башкин водил глазами, Наденька глядела вниз, лица ее не видно.

— Марш, вам говорят! — Андрей Степанович стоял, тряслась борода, тряслись волосы.

Башкин встал и, не спуская глаз с Андрея Степановича, все время обратясь к нему лицом, попятился из комнаты. Слышно было, как шумно дышала Анна Григорьевна. Башкин тихо притянул за собой дверь, и медленно повернулась ручка. Андрей Степанович стоял. Все молчали.

— Пошло все страшно, — сказала Надя, бросила салфетку на стул и вышла деловыми шагами.

— Дура! — крикнул Андрей Степанович и сел. Он несколько раз черпнул ложкой из порожней тарелки.

— Морду надо было набить! — Санька стукал кулаком по столу. — Набить рожу подлецу.

— Прекрати! — сдавленно сказала Анна Григорьевна. Санька осекся и все еще давил кулаком скатерть. — Сами перемигивались… — она кивнула на пустой Надин стул и вдруг всхлипнула и, прижав салфетку ко рту, быстро вышла из-за стола. Андрей Степанович крутым кругом повел за ней глазами. Санька сидел боком к столу и тыкал вилкой в скатерть. До боли во лбу хмурил брови.

— Позвони, — все прежней крепкой нотой сказал Тиктин. Санька надавил грушу звонка, и закачалась тяжелая висячая лампа. Дуняша вошла с блюдом.

— Вот манера, — ворчал под нос Санька, — набирать в дом паршивых щенков разных, хромых котят… сволочь всякую… чтоб гадила… по всей квартире… милосердие… — И все краснея, краснея, Санька завертелся на стуле, привстал.

— Ешь! — скоманд��вал Андрей Степанович. И они вдвоем зло резали жаркое на тарелках.

Башкин быстро сбежал с лестницы и хлопнул парадной дверью, быстрым шагом дошел до угла, еще не видя улицы. И вдруг серым мраком запутала, закутала его улица. Он вдруг повернул назад и тут хватился, что уж стемнело, а фонарей нет, и какая-то темная людская вереница громкими сапогами дробит по тротуару, и мягкими кучками опухли все ворота, и в кучках гудит городской шепот. И когда вот крикнул мальчишка, звонко, по-удалому, его сгребли и засунули назад в ворота. Башкин перешел на другую сторону и стал против тиктинской парадной. Он топтался и вздрагивал спиной.

«Выйдет, выйдет непременно, — думал Башкин о Наденьке, — и тогда я пойду и объясню, сразу же заговорю возмущенно, что колесо — это издевательство. Да просто вызов, конечно же вызов. И не объяснять же суть в самом деле. Суть! Так и скажу — суть! Суть! Суть!»

В парадной Тиктиных желтый свет — швейцар нес керосиновую лампу. А сзади Башкина все шли люди, и голоса отрывочные, сухим горлом. И по спине ерзал мороз. И вот тяжелые шаги, и уж вблизи только узнал Башкин — городовой. Он подходил, широко шагая, как по лесу, чтоб меньше хрустело, и придерживал рукой шашку. Весь нагнулся вперед. Он шагнул с мостовой на тротуар, вытянул вперед шею и цепко глянул на Башкина.

— Проходи! — И мотнул ножнами в сторону: резко и приказательно. — Проходи, говорю, — вполголоса рыкнул городовой.

Говор у ворот заглох. Башкин стоял, глядел в глаза городовому, сжимал в кармане носовой платок.

— Пшел! — крикнул в голос городовой и толкнул Башкина в плечо. Башкин споткнулся.

— Как вы смеете!

— А, ты еще рассказывать, твою в кости бабушку, — городовой поймал его за рукав, шагнул к воротам, как со щенком на веревке, и от кучки народу отстал дворник, он взял Башкина у локтя.

— Веди! — зло сказал городовой, и Башкин весь хлестнулся вперед и крикнул от боли меж лопаток.

— А!!!

— Молчи, молчи, ты! — хрипло шептал дворник. — Молчи лучше, а то целый не будешь.

Он вел его по мостовой быстрым шагом мимо темных домов, и пугливый свет мелькал в щелках окон.

Выл где-то холодным воем фабричный гудок, долго, без остановки, как от боли.

В УЧАСТКЕ за деревянным барьером — Виктор. В фуражке, в шинели, поверх шинели натуго пояс, ременный кушак, на кушаке кобура — в нем грузным камешком револьвер, две обоймы патронов. И шашку Виктор все время чувствовал у ноги. Слушал голоса и шепот. Ведут, ведут. Глухой топот по грязной мостовой. Вдруг крик: «Стой, стой, держи!» — залился свисток, и быстрый топот, дальше, дальше и дальше, свисток и крик… захлебнулся, и снова вскрик дикий и захлопнулся.