Грэм Грин - Тайный агент

— Не стойте так, как будто ничего не случилось. Что мы будем с ним делать?

Он примиряюще ответил:

— Сейчас подумаем. Сегодня — суббота. Женщина, которой принадлежит эта квартира, оставила записку: «Молока не надо до понедельника». Следовательно, она вернется не раньше завтрашнего вечера. В моем распоряжении двадцать четыре часа. Смогу я попасть на шахты к утру, если я сейчас отправлюсь на вокзал?

— Вас схватят на станции. Вас уже разыскивают. Кроме того, — она говорила с раздражением, — это пустая трата времени. Говорю вам — у них не осталось боевого духа. Они просто существуют. Вот и все. Я там родилась. Я знаю эти места.

— Стоит попытаться.

Она сказала:

— Мне безразлично, останетесь вы живы или нет, но мне страшно представить себе, как вы будете умирать.

Она не стеснялась ни в словах, ни в поступках — говорила и действовала, не думая. Он вспомнил, как она шла по мокрой платформе с булкой в руке. Вот тогда впервые в нем и шевельнулось что-то похожее на нежность. Наверное, потому, что именно в этом они были очень похожи. Обоих швыряла и толкала жизнь — и оба яростно не желали смиряться с нею, хотя ярость в действительности была чужда им. Она сказала:

— Я знаю, бессмысленно уговаривать людей: «сделайте это ради меня...», как в романах.

— Отчего же, я готов на многое ради вас.

— Ах, боже, — сказала она, — не притворяйтесь. Оставайтесь честным. Именно за это я вас люблю. А может, из-за своих неврозов. Эдипов комплекс и тому подобное...

— Я не притворяюсь.

Он взял ее за плечи. На этот раз совсем не так автоматически, как в прошлый, — теперь его толкнула нежность. Да, нежность, но не желание и не страсть влюбленного. Он забыл, как жаждут влюбленные. Влюбленный должен верить в мир, в радость рождения новой жизни. Противозачаточные средства этого не изменили. Акт желания остается актом веры, а он потерял веру...

Она больше не сердилась. Она печально сказала:

— Что случилось с вашей женой?

— Ее расстреляли. По ошибке.

— Как?

— Спутали с другой заложницей. У них сотни заложников. Когда заложников слишком много, они все на одно лицо.

Неужели он пытается ухаживать, рассказывая о мертвой жене, да еще когда рядом на диване труп? Впрочем, он может быть спокоен: ему не удастся сфальшивить — поцелуй выдает слишком многое, его гораздо труднее подделать, чем голос. Их прижатые друг к другу губы выражали общую для обоих пустоту. Она сказала:

— Мне кажется странным — любить человека, который давно мертв.

— Это свойственно большинству людей. Ваша мать...

— О, я не люблю ее... — сказала она. — Я незаконнорожденная. Потом, конечно, все скрепили браком, и я никак от этого не пострадала. Но как-то противно, что ты была нежеланной, уже тогда...

Без испытания трудно решить, где любовь и где жалость. Он крепче прижал ее к себе. Через ее левое плечо на него смотрели открытые глаза мистера К., и он опустил руки.

— Это бред. Я не гожусь для вас. Я больше не мужчина. Может быть, потом, когда перестанут убивать людей...

Она сказала:

— Мой дорогой. Я не боюсь ожидания... пока ты жив.

Что верно, то верно — условие немаловажное. Он сказал:

— А теперь вам лучше уйти. Постарайтесь, чтобы никто не заметил, когда вы будете выходить. И не садитесь в такси в этом районе.

— А что вы собираетесь делать?

— С какого вокзала мне ехать?

Она сказала:

— Примерно в полночь идет поезд с Юстона... Он прибывает туда утром в воскресенье, бог знает в котором часу. Только переоденьтесь... Так вас сразу узнают.

— Даже без усов?

— Шрам-то остался. Вас именно по шраму ищут. — Она добавила: — Подождите минуту, — и когда он попытался что-то сказать, перебила его: — Я уйду. Я буду рассудительной, сделаю все, как вы говорите, отпущу вас на все четыре стороны и постараюсь проявить благоразумие. Но — минутку.

Она шагнула в ванную. Было слышно, как под ее туфлями хрустнули очки мистера К. И через секунду вернулась.

— Слава богу, — сказала она, — хозяйка женщина запасливая. — В руках у нее была вата и кусок пластыря. Она сказала: — Стойте спокойно. Никто не найдет вашего шрама. — Она прижала к его щеке клочок ваты и заклеила ее пластырем. — Вполне убедительно, — сказала она, — как нарыв.

— Но ведь пластырь не закрывает шрама.

— В этом весь фокус. Край пластыря немножко закрывает шрам, а сама вата — на щеке. Никому и в голову не придет, что скрывают что-то на подбородке. — Она сжала его голову ладонями и сказала: — Из меня бы вышел неплохой тайный агент, правда?