Двора Барон - Рассказы

Постепенно с мебели в зале исчезли дорогие покрывала, за ними последовали серебряные и фарфоровые сервизы, ушла Зизина гувернантка, служанок рассчитали, дошла очередь и до стряпухи. Отныне рыжеволосая женщина могла полагаться только на свои силы и рассчитывала, что падчерица-подросток поможет ей по дому.

Старенькая Хая-Риша, получив расчет, задержалась в доме еще на несколько дней, чтобы научить Мусю доить корову. Она просеяла для Муси песок, которым чистят котлы, предостерегла ее, указав на опасность, исходящую от острых ножей и резаков, а в последний вечер, при свете лампы, ушила и укоротила для нее свой большой фартук. Накинув на девочку это новое одеянье, знак ее теперешнего положения, старушка поцеловала все мезузы, притянула к себе свою воспитанницу, расцеловала и ее, а потом закуталась в свой большой клетчатый платок и ушла. Девочка осталась одна, и, уткнувшись в краешек фартука, всласть наплакалась в этот вечер — горше и блаженнее тех слез в ее жизни еще не бывало.

Первое время работа казалась не очень трудной. Два или три блюда, которые обычно подавались к обеду, она научилась готовить еще в те времена, когда без всякого дела вертелась на кухне, поближе к доброй стряпухе. Тогда она только поглядывала, как кипит масло на сковородке и прислушивалась к бульканью горшков на огне. Теперь ей самой пришлось жарить котлеты и помешивать суп; пока он варился, она подметала комнаты, а мачеха, с тряпкой в руке, ходила за ней следом и вытирала с мебели пыль.

Когда все садились есть, она, как в свое время Хая-Риша, подавала на стол.

Открывая дверь движением плеча, с полной кастрюлей супа в руках, она не без страха проделывала путь к обеденному столу, а рыженькая Зизи, единокровная сестра, наблюдала за ней с любопытством, не лишенным злорадного ожидания.

После обеда Муся мыла во дворе посуду, доила корову Мульку, встречавшую ее приход радостным мычанием, а потом еще успевала, пока не стемнеет, постоять немного у окна или у ворот и поглядеть на прохожих.

Но вот пришла снежная ледяная зима. Вода, которой она мыла полы, обжигала руки холодом, печи дымили, а дрова для растопки приходилось носить из сарая, что в дальнем углу двора.

Иногда по дороге руки немели так, что ей приходилось сваливать свою ношу прямо на землю, с тревогой поглядывая на окна дома — не заметил ли кто ее слабость.

В середине зимы прачка перестала забирать белье в стирку, потому что стало нечем платить. Когда корзина для грязного белья переполнилась, мачеха сказала, что ничего не поделаешь, надо стирать самим. Приготовили из золы щелок, принесли в кухню котлы с кипящей водой, мачеха пришла, посидела немного у корыта, но вскоре ее белые руки, усеянные веснушками, покраснели, один палец начал кровоточить, и, охая, она ушла, оставив девочку наедине с грудой нестиранного белья. Только вечером, уже при свете лампы, девочка управилась с широкими простынями. В большом баке еще была замочена цветная одежда, которую не годится оставлять надолго в воде, да надо было принести со двора кружевные шторы и скатерти, которые тем временем высохли.

Человек по имени Робинзон, как и другие, остался где-то там, далеко, в своем счастливом шалаше. Когда она, в кухне, перед сном, пыталась открыть книгу, та тут же валилась из рук. Девочка падала на кровать, проваливалась в обморочный сон, а когда просыпалась — с улицы уже доносились крики водоносов, и она, дрожа от холода, плелась на кухню и ощупью зажигала лампу. Тараканы опрометью разбегались со стола, в голом незанавешенном окне громоздилась предутренняя тьма. Она закатывала рукава и принималась выгребать из печи вчерашнюю золу. И все казалось: вот-вот распахнется дверь за спиной и войдет старенькая Хая-Риша, закутанная в клетчатый платок.

Кто еще мог бы войти сюда в такой час? Тетя Йохевед лежала в постели с астмой, и от одной только мысли, что дочь ее сестры изнуряют черной работой, у нее начинались приступы удушья, а отец — тот словно бы не замечал девочку с тех самых пор, как пришла сюда чужая женщина; его рассеянный взгляд скользил иногда где-то рядом, но никогда не задерживался на ней.

Настал день, когда продали корову Мульку, — в тот год она была яловой и праздно стояла в хлеву. Девочка увидела в окошко, как чужие люди уводят корову, и вышла на холод в своей тонкой кофточке.

Похудевшая за зиму корова возвела на нее большие, омытые слезой глаза и жалобно, протяжно замычала. Девочка легонько коснулась мягкого загривка — так прикасаются к близким в час расставания — и побежала обратно на кухню: у нее было много работы.