Двора Барон - Рассказы

Ей было три года, когда умерла мама, а потом в дом привели чужую женщину.

Тогда пришла тетя Йохевед, посадила маленькую Мусю на колени, заплакала и сказала:

— Вот теперь ты и вправду стала сиротой.

А потом настал день, когда вынесли из дома мамин портрет, тот, на котором прекрасное мамино лицо мерцало пугающей белизной, и в комнатах раздались резкие голоса рыжих, доводившихся родней Чужой Женщине. Чужие все были злобные, рыжеволосые, и взгляд у них был острый, колючий.

Взгляд этот колол и жалил, как игла; спасаясь от колющих глаз, девочка забивалась в комнатушку, где составился у нее свой собственный семейный круг из старых кукол и деревянных лошадок, добродушно и понимающе глядевших на нее нарисованными глазками.

И еще была кухня, а в кухне — старенькая стряпуха Хая-Риша. И был двор с качелями, а в конце двора — большие ореховые деревья.

Летом она сидела на скамейке под деревьями и низала бусы из зеленых орехов, представляя себе, что они сверкают, как жемчуг, или глядела на сплетенье теней на земле и ловила взглядом пляшущие среди них искорки света.

На склоне, за козьим хлевом, двор кончался. Там был забор, а за забором — сад соседа, Биньямина. Сосед разводил дорогие розы и не позволял детям играть в саду, но иногда, когда никого не было дома, мальчик Нахум впускал ее.

Он на руках переносил Мусю через живую изгородь, чтобы малышка не поцарапалась о шипы, и разрешал ей гулять среди грядок зелени и розовых кустов, а когда слышались голоса возвращавшихся домочадцев, потихоньку выпускал ее обратно, и она, сидя у забора, глядела в щелочку на то, что делалось в саду.

Так проходило детство.

Раз в неделю в ее комнатку заглядывала тетя Йохевед, мамина сестра. Она перебирала ей волосы, чтобы узнать, моют ли девочке голову, заглядывала в ушки, проверяла белье в шкафу и ходила через заднее крыльцо.

В тот день когда девочке исполнилось тринадцать лет, тетя Йохевед прислала ей книжку, из тех маминых книг, которые хранились у нее в особом сундучке. Это была история человека по имени Робинзон. По вечерам, закончив работу, стряпуха Хая-Риша переносила лампу из кухни в девочкину комнату, и очень скоро маленькая комнатка наполнялась шумом прибоя и пряным ароматом девственных лесов.

После долгих скитаний, после всяческих злоключений человек, наконец, находил себе пристанище на благословенном острове, и вот — среди первозданных рощ пролегла первая тропа и мирный шалаш воздвигся под надежной кровлей.

Вместо звука жующих ртов, вместо вечных попреков и нравоучений — лишь шелест листвы и нежное блеяние козленка, повсюду с наивной верою следующего за тобой.

По утрам, входя в комнату, старушка-стряпуха видела, что девочка, не раздеваясь, в изнеможении прикорнула на кровати, и поспешно будила ее, пока не увидели домашние. Девочка рассеянно брала со стола книжку, чтобы только взглянуть на картинки — и забывала обо всем.

Сердитая мачеха и рыжая девчонка Зизи, родившаяся здесь, в доме, шумные комнаты и теснившиеся в них домочадцы — все отступало, все уходило куда-то далеко, за моря и океаны.

Дела у купца шли в гору, родня из соседних местечек зачастила в дом, за столом не хватало места, и никто не следил и не проверял, является ли к обеду нелюбимая дочка. Убрав со стола грязную посуду, Хая-Риша приносила девочкину еду прямо к ней в комнату, и она жевала котлеты и прихлебывала суп, не отрываясь от книжки, а дочитав до последней страницы, сладко предвкушала, какие еще чудеса и сокровища ждут ее в сундучке тети Йохевед… и вдруг у отца все пошло кувырком.

Один знакомый обманом выманил у него немалую сумму денег и скрылся, будто его и не было. Сгорела незастрахованная отцовская мельница в деревне Уша. И в довершение всего потонули в разливе плоты, которые отец сплавлял вниз по реке.

Как на корабле, терпящем бедствие, родные поначалу пытались затыкать щели, но увидев, что прорехи множатся и ширятся, стали думать только о том, как бы спасти свое.

В конце концов то были всего лишь мелкие лавочники, купчишки с небольшой суммой наличных за душой, эти деньги были их опорой и спасением, без них они — ничто.

У отца оставалось еще несколько домишек в губернском городе; он продал их, раздал родственникам все, что им причиталось, кое-как поладил с остальными кредиторами и засел дома. Чтобы свести концы с концами, он время от времени продавал то одну, то другую вещицу, в лучшие времена выписанную из-за границы. Как было когда-то в Египте, худые годы пожрали годы изобильные.