Роберт Вальзер - Разбойник

Скажем, часов десять утра. Как он одинок. Он хотел бы услышать голос, но чей? Ощутить прикосновение руки, ну а дальше? Прикосновение тела, только зачем? Озера не видно за белой дымкой и маревом, его окружают неестественные, колдовские горы. Как ослепительно и как неспокойно. Вся земля до самой воды — настоящий сад, словно кишащий и повисший в голубоватом воздухе цветочными мостами и террасами ароматов. На таком солнцепёке и в таком избытке света птицы поют приглушённо. Они счастливы, их клонит в сон. Клейст подпирает рукой голову, смотрит и смотрит и хочет забыться. Перед ним всплывает образ далёкой северной родины, он отчётливо видит лицо матери, слышит старые голоса — проклятье! — вскакивает на ноги и бежит в сад у дома. Там он садится в лодку, хватает вёсла и выгребает на середину залитого утренними лучами озера. Поцелуй солнца, единственный и непрерывно повторяющийся. Ни дуновения. Ни движения. Горы выглядят творением рук умелого театрального художника, или так: здешняя местность — это альбом, а горы нарисовал искушённый дилетант на свободном листе, приписав стишок на память хозяйке альбома. У альбома светло-зелёная обёртка. Всё сходится. Подножие гор у берегов озера слегка зеленеет, а горы высокие, глупые, воздушные. Тра-ля-ля. Он скидывает одежду и бросается в воду. Как несказанно хорошо. Он плывёт, а с берега до него доносится женский смех. Лодка плавно покачивается в зеленовато-синей воде. Природа словно превратилась в одно ласковое прикосновение. Как радостно, и вместе с тем, как больно.

Иногда, особенно красивыми вечерами, ему кажется, что здесь — край света. Альпы представляются ему непокоримым подъёмом в горний рай. Он ходит взад-вперёд по своему островку. Девчушка вешает бельё в кустах, сквозь которые проблескивает мелодичный, жёлтый, болезненно прекрасный свет. Лица снежных вершин бледны, всюду царит последняя, неприступная красота. Лебеди, проплывающие за камышами, словно зачарованы красотой и закатным солнцем. Воздух болен. Клейст хочет на войну, в жестокую битву, иначе он кажется себе убогим и лишним.

Он идёт на прогулку. Почему, спрашивает он себя, улыбаясь, именно ему нечего делать, нечего катить и толкать? Он чувствует, как нарывают в теле неизрасходованные соки и силы. Его душа требует телесной нагрузки. Он идёт по направлению к замку на холме между высокими, старыми стенами, к серым провалам, в которых страстно пресмыкается тёмно-зелёный плющ. В расположенных высоко над землёй окнах замка отражается вечерний свет. У обрыва скалы стоит изящная беседка; там он садится и роняет душу в блестяще-божественно-тихий вид под ногами. Он удивился бы, если бы смог почувствовать себя комфортно. Почитать газету? А что? Или завести глупый политический разговор о всеобщем благе с каким-нибудь уважаемым, должностным болваном? А? Его не назовёшь несчастным, потому что про себя он почитает за счастье быть безутешным, если такая безутешность дана от природы и только придаёт человеку сил. Но его собственный случай самую малость хуже. Он не может быть несчастен, потому что слишком восприимчив и все его нерешительные, осторожные, подозрительные чувства слишком сосредоточены на текущем моменте. Ему хочется плакать, кричать. Боже на небеси, что со мной? И он кидается вниз по темнеющему склону. Ночь приносит облегчение. Вернувшись домой, он садится за стол с намерением работать до неистовства. Свет лампы затмевает пейзаж за окном, в голове у него проясняется, и он начинает писать.

В пасмурные дни ужасно холодно и пусто. Его знобит. В поисках солнечного света зелёные кусты скулят, ноют и роняют дождевые капли. Грязные чудовищные облака ползут по темени горных вершин, как огромные, бесстыжие, убийственные руки. Кажется, что долина хочет уползти от погоды, свернуться клубком. Озеро сурово и хмуро, волны шепчут проклятия. Мрачным предостережением завывает штормовой ветер и не может вырваться на свободу. Его швыряет от одной горной стены к другой. Темно и тесно, тесно. Не дальше собственного носа. Хочется хватать глыбы и крушить всё вокруг. Бежать отсюда, бежать!

И снова — солнце и воскресение. Звонят колокола. Люди выходят из дверей церкви на горном склоне. Девушки и женщины тесно зашнурованы в чёрные, украшенные серебром платья, мужчины одеты просто и серьёзно. В руках они держат молитвенники, их лица спокойны и прекрасны, как будто все заботы развеялись, разгладились морщины скорби и раздражения, забылись хлопоты. И колокола. Какой звон, какое эхо, какие волны звука! Как звенит, блестит, сверкает лазурью залитый праздничным светом городок! Люди рассеиваются. Клейст стоит, охваченный странными ощущениями, на церковной лестнице и следит за движениями сходящих вниз по ступеням крестьян. Вот дитя вышагивает, словно привыкшая к величию и свободе принцесса. Вот красивые, молодые и полные сил деревенские парни, не из низинных сёл, а с высокогорья: малые не промах, вышедшие из глубоких, причудливо врезанных в гору ущелий, иногда узких, как рука слишком высокого, несколько необычно сложенного человека. Это люди с гор, где поля и пашни ниспадают в расселины, где ароматная, высокая трава растёт на клочках земли у края зловещей бездны, где домишки лепятся к пастбищам и выглядят ничтожными точками, если взглянуть на них снизу, с просёлочной дороги, из интереса, строят ли люди жилища на таких высотах.