Андре Моруа - Бернар Кене

Бернар был счастлив, видя как удаляется и уходит в едва уже различимое прошлое то облако вражды, что окутывало со времени его возвращения все его намерения и шаги.

Чувствовать на своих молодых плечах тяжесть той огромной машины, которой жили столько людей, доставляло ему нелепую и пьянительную радость.

Разорение Ванекема, понижение цен на шерсть, расстройство биржи сделали огромную брешь в состоянии Кене. Но потеря искусственно созданного состояния, приблизив их к среднему человеку, дала им сладость общественных страданий и разделенных с другими несчастий.

— Да, — говорил Гертемат Бернару, — для того, у кого миллионы и миллионы кило, это понижение что-нибудь да значит.

— Да, довольно трудно, — говорил хозяин с некоторой даже гордостью (как раненый показывает свою рану). — Но вам ведь тяжелее всего. Сколько вы сейчас зарабатываете в месяц? Пятьдесят-шестьдесят франков вместо ста тридцати. Это заметный ущерб в хозяйстве.

— Ну конечно… Кто это предвидел и отложил себе на черный день, тот еще кое-как перебивается, но остальные… У меня есть невестка, месье Бернар, вдова, она должна оставлять своих детей в кровати на целый день, потому что у них нет рубашек. Я помогаю ей сколько могу, но моя жена тоже ведь ожидает седьмого… Не вовремя, скажете вы? Но ведь сами знаете, как это бывает. Думаешь по одному, а выходит по другому… Да, с оплатой за три дня не далеко уедешь… Но зато хоть было у рабочего хорошее время; он испробовал то, о чем и понятия не имел… Это все-таки хорошее воспоминание…

Оба, сами того не сознавая, наслаждались сладостью обретенного согласия и забывали, что ближайшая волна нового довольства вновь приведет с собою раздоры; они верили в произвольность тех чувств, которые оставляет уходящее богатство, подобное отливу, когда на несколько часов водоросли и другие подводные растения могут подышать на свободе.

Во времена «рая безумцев» Ахилл и Паскаль много раз смеялись, вспоминая глупость их прежней жестокой конкуренции. «Франция велика, место есть для всех». По всем пунктам, которые их разделяли долгие годы, они внезапно пришли к соглашению с чудесной легкостью.

По взаимному согласию они уменьшали скидки, уничтожали кредиты, отказывали в даровых образцах. Они порадовались той твердости, с какой они в несколько месяцев положили конец столетним злоупотреблениям.

И особенно твердо они уговорились не вести больше борьбы из-за некоторых клиентов, которые в почти забытые довоенные времена заставляли их то и дело подводить друг друга.

— Для чего это? — говорил Ахилл.

— Quod prodest? — повторял и Паскаль.

И так состоялся договор между двумя старыми хозяевами шерсти, договор, по которому все царство сукна делилось по «сферам влияния» — неприкосновенным. Ахилл должен был продавать Рошу и Лозерону, а Паскалю оставался Деландр. От этого своего соглашения они ожидали большой пользы.

Однако же Рош, недоверчивый и проницательный наблюдатель, вскоре заметил, что цены Паскаля Буше оставались с удивительным постоянством несколько ниже цен «Кене и Лекурба». Пока «эти господа» ему были нужны, он остерегался что-нибудь им сказать и поджидал своего времени. Когда оно наступило, этот искусный полководец возобновил против двух союзников излюбленный прием императора: чтобы их победить, он их разделил.

Весной женщины, следуя обычаям своего пола, присвоили себе новую форму. Это был тайёр, белая и черная нить — очень трудно изготовляемая ткань, торжество Ахилла. Рош, желавший заказать кусков сто этой материи, приехал в Пон-де-Лер и нашел цену чересчур высокой.

— Вы знаете, месье Ахилл, я с вами никогда не торгуюсь, но обратите ваше внимание на то, что я нашел такую же, и очень хорошую ткань, на два франка дешевле вашей.

— Невозможно… Или это просто дрянь, совсем иначе выделанная, чем в Валле.

— Вы меня извините, — сказал Рош таинственно, — этот товар похож на ваш как две капли воды и изготовлен он недалеко отсюда.

— Паскаль Буше? — спросил Ахилл, подняв брови; ужасное подозрение его охватило.

Рош развел руками и скромно улыбнулся: это был его остроумный метод ввести в заблуждение, не произнося громко лжи. У Ахилла все покраснело перед глазами.

— Этот человек неисправим, — сказал он с горечью. — Его отец был плут, его дед тоже был плут. Ничего с ним не поделаешь… Он вам назначает на два франка меньше? Скажите ему от меня, что, какова бы ни была его цена, моя будет на десять сантимов ниже.