Андре Моруа - Бернар Кене

Все это я хотела вам сказать потому, что я приняла бы вас таким, каковы вы есть, но не нужно играть на двух досках. Гораздо позднее, если вы меня не совсем забудете (с тобою ведь все возможно), вы, может быть, начнете понимать, что вы пропустили большую любовь. А это всегда очень досадно. Вы женитесь на какой-нибудь молоденькой девушке из ваших мест. Она будет страшно несчастлива. Может быть, это она не слишком заметит, ибо она не будет знать самого вкуса счастья. Я буду долго жалеть о вас, но лучше сожаление, медленно потухающее, чем жизнь, исполненная сомнений, ожиданий и разочарований, которая была моею жизнью с тех пор, как я вас узнала. Прощай, мой бесценный. Я рада, что у меня хватило мужества, я любила только тебя, я люблю тебя».

Бернар перечитал это письмо трижды; затем он очутился перед своей гостиницей. Он поднялся в свою комнату, растянулся на кровати, не раздеваясь, и немного поплакал. Затем он уснул. Ему приснилось, что он идет через ткацкую и какая-то работница подошла к нему. Она показала ему какой-то номер «Иллюстрасьон», где были снимки картин. «Вот видите, месье Бернар, — сказала она. — Вот ваш портрет, который я сделала, и они меня не признали, потому что я только работница». Бернар посмотрел на портрет и нашел его очень хорошим: лицо было строгое и одновременно приветливое, именно так видел он самого себя. «Конечно, — думал он, — если бы Франсуаза или Симона сделали этот портрет, все бы им восхищались, но так как это сделала простая работница, его и не признают…» «Не беспокойтесь, — сказал он этой женщине, — я напишу президенту республики…» И она с доверчивостью возвратилась к работе.

Он проснулся в восемь часов. Когда он вышел из гостиницы, было ясно и холодно; люди шли быстро, с веселым видом. Бернару захотелось действовать, работать, и он почувствовал прилив сил. «Но как это возможно, — сказал он себе, — у меня огромное горе, я обожаю Симону, моя жизнь потеряла всякий смысл…» Длинной вереницей выходили молодые девушки с вокзала Сен-Лазар; он взглянул на них с удовольствием: иные из них бежали бегом, неловкие и грациозные. Он также направился к городу решительным, сухим шагом. В девять часов он был у Роша.

У «Кене и Лекурб» ткачи работали только три дня в неделю. Как врач радуется, слыша хотя бы и слабое биение сердца, так и Бернар, проходя по мастерским, испытывал сладостное удовольствие, улавливая ухом редкие звуки еще живых ткацких станков. Слишком хорошо осведомленный о настоящей жизнеспособности умирающей фабрики, он думал о том, что скоро предстоит полная остановка.

«Этим станкам остается ткать габардины еще две недели… Для этих женщин есть еще сто штук солдатского сукна… Затем — ничего. Они и не подозревают о хрупкости всего этого. Что делать? Где искать?»

Рабочие глядели на него, когда он проходил, с вопрошающим и доверчивым видом, как штатские в бомбардируемом городе глядят на офицера. В мирное время они часто судили о нем без всякой снисходительности; они смотрели на его форму, вспоминая стачки, казармы. Теперь, радуясь, что его видят, они надеялись, что он сумеет их защитить. Эта перемена настроения, столь внезапная и глубокая, была очень приятна Бернару.

Все его силы были направлены к одной маленькой цели, которую он раньше считал бы весьма ограниченной: найти покупателя, продолжать работу. Во Франции нечего было делать. Но в Америке, в Восточной Европе, в северных странах, где курс был высок, может быть, положение было лучше. Он поговорил об этом с Ахиллом.

— Экзотики? Нет, ни за что! Лучше закрыться!

Тщетно Бернар в течение нескольких недель атаковал своего деда. Подобные авантюры пугали его больше смерти. Наконец внук нашел нужное оружие.

— Паскаль работает теперь пять дней в неделю. Он получил очень большие заказы из Голландии и Румынии.

— Паскаль? — переспросил старик, навострив уши. — У него пять дней работают? Он ничего мне об этом не говорил.

Бернар уехал в Голландию.

Амстердам. Богатые дома со стрельчатыми крышами отражаются в гладкой воде каналов. На огромной шлюпке лодочник перевозит маленький тюк чая. Массивные деревянные двери, блестящие от времени, защищают вход в столетние конторы. Люди кишат на улицах без экипажей.

Кальверстраат, преисполненная всяческих богатств, носит в себе что-то восточное. Запах пряностей в сумрачном магазине, тип мулата, мелькнувшего на углу переулка, экзотическая фотография в витрине — все это напоминает, что эти буржуа были первыми владетелями Индии. Дома эти меблированы богатствами Явы.