Адальберт Штифтер - Бабье лето

Тогда на придворной сцене подвизался один артист, славившийся тем, что в роли Шекспирова короля Лира он будто бы достигал предела человеческих возможностей в актерском искусстве. Придворная сцена пользовалась к тому же и славой образцового для всей Германии театра. Утверждали поэтому, что на немецком языке ни на одной немецкой сцене нет ничего, что могло бы сравниться с его игрой, а один знаток театральных постановок в своей книге об этом предмете сказал насчет исполнения роли короля Лира на нашей придворной сцене, что тот не смог бы играть так, как он играет, если бы в нем не горел луч того дивного света, который создал и наполнил непревзойденной мудростью этот шедевр.

Узнав о таких обстоятельствах, я решил сходить на ближайшее представление «Короля Лира» на нашей придворной сцене.

И вот однажды в газетах, ежедневно приходивших к отцовскому завтраку, был объявлен «Король Лир» на придворной сцене, а исполнителем главной роли был назван актер, о котором я говорил и который находился уже в преклонном возрасте. Дело было зимой. Я устроил свои дела так, чтобы отправиться вечером в Придворный театр. Любя наблюдать городскую жизнь так же, как во время своих походов жизнь гор, я вышел пораньше, чтобы медленно пройти путь из предместья в город. На мне был простой костюм, в котором я обычно выхожу на прогулки, и дорожная шапочка. Накрапывал дождик, хотя нижний слой воздуха был довольно холодный. Дождь не был мне неприятен, скорее он радовал меня, хотя и мочил мой костюм, испортить который так уж сильно нельзя было. Я шагал навстречу дождю не спеша. Дорога между деревьями на открытом пространстве перед городом была покрыта льдом, как стеклом, и люди, шедшие передо мною и рядом, часто оступались на скользких местах. Я привык к неудобным дорогам и шел по катку без затруднения. Ветки деревьев блестели рядом с горящими фонарями, вообще же надвигалась ночь, и все кругом, и стены города скрывала темень. Когда я сошел с пешеходной дороги на проезжую часть улицы, мимо меня с грохотом проносились экипажи. Лошади растаптывали, а колеса разрезали наледь. Большинство колясок, хотя и не все, ехали в театр. Мне было прямо-таки странно, что они, как и я сам, устремлялись в этот неприветливый вечер куда-то, где будет разыграна какая-то выдуманная история. Так я подошел к освещенному навесу, где останавливались экипажи, повернул к входу, купил билет, сунул свою шапочку в карман пальто, сдал его в гардероб и вошел в светлый нижний этаж зрительного зала.

У отца я перенял привычку никогда не смотреть театральное представление сверху или с большого расстояния, потому что исполнителей надобно видеть в обычном их положении, а не глядеть на верхушки их голов или плеч, и потому еще, что надобно наблюдать за их мимикой и жестикуляцией. Остановившись поэтому примерно в конце первой трети рядов, я стал ждать, когда наполнится зал и звонок объявит начало спектакля.

Как обычные места, так и ложи очень быстро заполнились нарядными, как то полагалось, людьми, и, привлеченная, вероятно, славой этой пьесы и этого спектакля, толпа валила сюда сегодня куда более густая и пестрая, чем то видно было с первого взгляда. Мужчины, стоявшие рядом со мной, это отметили, и действительно, в толпе мелькали люди, пришедшие, по всей видимости, из самых отдаленных предместий. Когда наконец зал набился битком, большинство стало с любопытством глядеть на занавес. У меня не было тогда, да и теперь нет привычки рассматривать в переполненных помещениях толпу, одежды, наряды, огни, лица и все прочее. Поэтому я спокойно сидел, пока не заиграла и не умолкла музыка, не поднялся занавес и не началась пьеса.

Вышел король, он был, как он впоследствии говорил о себе, король с головы до пят. Но он был и опрометчивым, достойным жалости глупцом. Регана, Гонерилья и Корделия говорили так, как они, по их нраву, и должны были говорить, граф Кентский тоже говорил так, как только и мог. Король тоже принимал эти речи так, как то соответствовало его горячему, легкомысленному и все же симпатичному нраву. Он изгнал простодушную Корделию, не сумевшую украсить свой ответ и вызвавшую у него тем больший гнев, что прежде она была его любимицей, и отдал свое царство двум другим дочерям, Регане и Гонерилье, которые на вопрос, кто больше всех любит его, ответили чрезмерно льстивыми речами, тем самым уже показав, если бы у него был рассудок, всю неискренность своей любви и вызвав у благородной Корделии такое отвращение, что на вопрос, как она любит отца, та отвечала скупее, чем то, может быть, сделала бы в другое время, когда ее сердце открылось бы по своей воле. Кента, попытавшегося защитить Корделию, он, рассвирепев на него, тоже изгнал, и при таком пылком и ребяческом нраве короля ничего хорошего ждать уже не приходилось.