Ги Мопассан - Наше сердце

Мариоль, удивленный резким тоном писателя и злобным огоньком, блестевшим в его глазах, спросил:

— Тогда почему же вы полжизни проводите возле них?

Ламарт ответил с живостью:

— Почему? Почему? Да потому, что это меня интересует. И наконец… Что же, вы запретите врачам посещать больницы и наблюдать болезни? Так и женщины — моя клиника, вот и все.

Это соображение, казалось, успокоило его. Он добавил:

— Кроме того, я обожаю их потому, что они вполне современны. В сущности, я в такой же мере мужчина, в какой они женщины. Когда я более или менее привязываюсь к одной из них, мне занятно обнаруживать и изучать все, что меня от нее отталкивает, и я занимаюсь этим с таким же любопытством, с каким химик принимает яд, чтобы испробовать его свойства.

Помолчав, он продолжал:

— Поэтому я никогда не попадусь на их удочку. Я пользуюсь их же оружием, притом владею им не хуже, чем они, может быть, даже лучше, и это полезно для моих сочинений, в то время как им все то, что они делают, не приносит никакой пользы. До чего они глупы! Это все неудачницы, прелестные неудачницы, и тем из них, которые на свой лад чувствительны, остается только чахнуть с горя, когда они начинают стареть.

Слушая его, Мариоль чувствовал, как его охватывает грусть, гнетущая тоска, словно пронизывающая сырость ненастных дней. Он сознавал, что в общем писатель прав, но не хотел допустить, чтобы он был прав вполне.

Поэтому он стал, слегка раздражаясь, спорить, не столько, чтобы защитить женщин, сколько для того, чтобы выяснить, почему в современной литературе их изображают такими изменчиво-разочарованными.

— В те времена, когда романисты и поэты восхваляли их и возбуждали в них мечтательность, они искали и воображали, будто находят в жизни эквивалент того, что сердца их предугадывали по книгам. Теперь же вы упорно устраняете все поэтическое и привлекательное и показываете лишь отрезвляющую реальность. А если, друг мой, нет любви в книгах, — нет ее и в жизни. Вы создавали идеалы, и они верили в ваши создания. Теперь вы только изобразители правдивой действительности, а вслед за вами и они уверовали в пошлость жизни.

Ламарт, любивший литературные споры, начал было возражать, но к ним подошла г-жа де Бюрн.

В этот день она была обворожительно одета и как-то особенно хороша, а сознание борьбы придавало ей смелый, вызывающий вид.

Она села.

— Вот это я люблю, — сказала она, — застигнуть двух беседующих мужчин, когда они говорят, не рисуясь передо мною. К тому же вы здесь единственные, которых интересно послушать. О чем вы спорите?

Не смущаясь, тоном светского насмешника Ламарт объяснил ей сущность спора. Потом он повторил свои доводы с еще большим воодушевлением, подстрекаемый желанием понравиться, которое испытывают в присутствии женщины все жаждущие славы.

Она сразу заинтересовалась темой спора и с увлечением приняла в нем участие, защищая современных женщин очень умно, тонко и находчиво. Непонятная для писателя мысль о том, что даже самые ненадежные из них могут оказаться верными и любящими, заставила забиться сердце Мариоля. Когда она отошла и села возле г-жи де Фремин, которая упорно не отпускала от себя графа фон Бернхауза, Ламарт с Мариолем, очарованные ее женским умом и изяществом, единодушно признали, что она восхитительна.

— Посмотрите на нее! — добавил писатель. Шел поединок. О чем говорили они, австриец и две женщины? Г-жа де Бюрн подошла как раз в тот момент, когда продолжительное уединение двух человек, мужчины и женщины, даже если они нравятся друг другу, становится однообразным. И она нарушила их уединение, пересказав с возмущенным видом все, что только что слышала из уст Ламарта. Все это, конечно, могло относиться и к г-же де Фремин, все это шло от последнего завоеванного ею поклонника, все это повторялось при человеке очень тонком, который сумеет понять. Снова разгорелся спор на вечную тему о любви, и хозяйка дома знаком пригласила Ламарта и Мариоля присоединиться к ним. Потом, когда голоса зазвучали громче, она подозвала всех остальных.

Завязался общий спор, веселый и страстный; каждый вставил свое слово, а г-жа де Бюрн, приправляя даже самые потешные свои суждения крупицей чувства, быть может притворного, сумела показать себя самой остроумной и забавной, — в этот вечер она действительно была в ударе, была оживлена, умна и красива, как никогда.

Как только Мариоль расстался с г-жой де Бюрн и стали ослабевать чары ее присутствия, он почувствовал в самом себе и вокруг себя, в теле, в душе и во всем мире исчезновение той радости жизни, которая поддерживала и воодушевляла его с некоторых пор.