Ги Мопассан - Наше сердце

Она, по-видимому, не слушала того, что он ей говорил, потому что, прервав его на середине фразы, сказала:

— Решительно, мне пора идти. В шесть часов я должна быть у маркизы де Братиан, и я уже сильно запаздываю.

Он бережно проводил ее до двери, которую отворил ей при входе. Они поцеловались, и, бросив на улицу беглый взгляд, она пошла, держась как можно ближе к стене.

Как только он остался один, как только почувствовал внезапную пустоту, которую оставляет в нас женщина, исчезая после объятий, и странную царапину в сердце, наносимую удаляющимися шагами, ему показалось, что он покинут и одинок, словно он ничего не сохранил от нее. И он стал шагать по песчаным дорожкам, размышляя о вечном противоречии между надеждой и действительностью.

Он пробыл там до темноты, постепенно успокаиваясь и отдаваясь ей издали с большим самозабвением, нежели отдавалась она, когда была в его объятиях; потом вернулся домой, пообедал, не замечая того, что ест, и сел ей писать.

Следующий день показался ему долгим, вечер — нескончаемым. Он снова написал ей. Как это она не ответила ему, ничего не велела передать? На второй день, утром, он получил краткую телеграмму, назначавшую свидание на завтра, в тот же час. Этот клочок голубой бумаги сразу излечил его от недуга ожидания, который уже начинал его терзать.

Она явилась, как и в первый раз, вовремя, приветливая, улыбающаяся, и их встреча во флигельке ничем не отличалась от первой. Андре Мариоль, сначала удивленный и смутно взволнованный тем, что не ощущал в их отношениях той восторженной страсти, приближение которой он предчувствовал, но еще более влюбленный чувственно, понемногу забывал мечту об ожидаемом обладании, испытывая несколько иное счастье в обладании обретенном. Он привязывался к ней узами ласк, самыми опасными, неразрывными, теми единственными узами, от которых никогда уже не освободиться мужчине, если они крепко обхватят его и так вопьются, что выступит кровь.

Прошло три недели, таких сладостных, таких мимолетных! Ему казалось, что этому не будет конца, что он всегда будет жить так, исчезнув для всех и существуя для нее одной; и в его увлекающейся душе, душе художника, ничего не создавшего, вечно томимого ожиданием, рождалась призрачная надежда на скромную, счастливую и замкнутую жизнь.

Мишель приходила раза два в неделю, не сопротивляясь, привлекаемая, должно быть, столько же радостью этих свиданий, очарованием домика, превратившегося в оранжерею редких цветов, и новизною этих любовных отношений, отнюдь не опасных, раз никто не имел права выслеживать ее, и все-таки полных тайны, сколько и почтительной, все возраставшей нежностью ее возлюбленного.

Но как-то она сказала ему:

— Теперь, друг мой, вам пора снова появиться в свете. Приходите ко мне завтра днем. Я сказала, что вы вернулись.

Он был в отчаянии.

— Ах, зачем так скоро! — воскликнул он.

— Потому что, если бы случайно узнали, что вы в Париже, ваше уединение показалось бы необъяснимым, возбудило бы подозрения.

Он согласился и обещал прийти к ней на другой день. Потом спросил:

— Значит, у вас завтра приемный день?

— Да, — ответила она. — И даже маленькое торжество.

Это было ему неприятно.

— Какое торжество?

Она засмеялась, очень довольная.

— Я при помощи разных ухищрений добилась от Масиваля, чтобы он сыграл у меня свою Дидону, которую еще никто не слыхал. Это поэма об античной любви. Госпожа де Братиан, считавшая себя единственной обладательницей Масиваля, в полном отчаянии. Впрочем, она тоже будет, она ведь поет. Ну, не молодчина ли я?

— Много будет гостей?

— О нет, только несколько самых близких. Вы почти со всеми знакомы.

— Нельзя ли мне уклониться от этого концерта? Я так счастлив в своем уединении!

— О нет, друг мой. Поймите же, вы для меня самый главный.

Сердце его забилось.

— Благодарю, — сказал он. — Приду.

— Здравствуйте, дорогой господин Мариоль! Он обратил внимание, что теперь он уже не «дорогой друг», как в Отейле. И последовавшее за этим краткое рукопожатие было поспешным рукопожатием женщины, занятой, озабоченной, поглощенной светскими обязанностями. Он направился в гостиную, а г-жа де Бюрн пошла навстречу прекраснейшей г-же Ле Приер, чуть-чуть иронически прозванной «богиней» за смелые декольте и притязания на скульптурность форм. Ее муж был академик по разряду Надписей и Изящной Словесности.

— А, Мариоль! — воскликнул Ламарт. — Где вы пропадали? Мы уже думали, что вас нет в живых.