Энн Донован - ПАПА-БУДДА

Лиз не могла понять, почему я так решил. «Без тебя будет совсем не то».

Я не знал, что ответить. Только представлю: опять шум, толпа народу — тошно становится. Но разве ей объяснишь? К тому же я теперь не пью, а слыханное ли дело встречать Новый год без рюмки?

Я решил посоветоваться с ринпоче. Говорю, мол, не знаю, что и делать.

— В таком случае не делай ничего. Освободись от мыслей.

— Это как? Просто дома сидеть и смотреть телевизор? Как-то мне это не улыбается.

— Телевидение не дает освободиться от мыслей.

— Вы просто не видели «Колесо Фортуны» .

Он рассмеялся так чудно, тоненько, почти по-девчачьи.

— Ты стремишься к осознанной остановке ума. А когда смотришь телевизор, пьешь спиртное и так далее, происходит неосознанная остановка ума.

— Ну, от выпивки точно мозги отключаются. Мы это называем «напиться в хлам».

— Прости, я не понял?

— Это вы, ринпоче, меня простите. Так о чем вы говорили?

— Новый год в твоей культуре имеет важное символическое значение. А наступающий Новый год в этом смысле особенно важен. Поэтому нужно встретить его правильно. И медитация могла бы оказаться полезной.

— Вы думаете, можно медитировать под Новый год?

Он улыбнулся — и будто солнце выглянуло из-за туч.

— А ты сам как думаешь, Джимми?

Казалось бы, это проще простого, но попробуй заявить, что проведешь Новый год в одиночестве. Это все равно что сказать: «Надоело на море отдыхать, посижу-ка в тюрьме для разнообразия».

— Ну что, я зайду за тобой в субботу?

Джон осушил наконец свою кружку пива. Я уже минут двадцать сидел с пустым стаканом, еще апельсинового сока мне пока не хотелось.

— Я вот что… наверно, в субботу я дома останусь.

— И делать что будешь? Смотреть «Веселенькую жизнь» ?

— Не знаю. Просто… Не тянет меня тусоваться.

— Но не дома же сидеть в полном одиночестве. Бога ради, Джимми, — это Новый год!

— Да, но это особый Новый год.

— Разумеется — миллениум все-таки! Ладно. Слушай, мы с тобой выпьем по кружечке, вернемся домой как раз к бою курантов и отметимся на полчасика.

— Не могу я так, Джон. Не могу.

Стоило ринпоче подать мысль, и я уже не мог выкинуть ее из головы. Все думал: и, правда, как здорово просто побыть наедине с самим собой, пока все напиваются, отплясывают конгу, братаются с какими-то людьми, с которыми знакомы пять минут. В мыслях ясность, никакого тебе тумана, никакого помутнения. В одной книжке я читал, что просветление может озарить тебя нежданно-негаданно, как вспышка молнии, необязательно медитировать сто лет, и подумал: а вдруг именно в этот день мне повезет? Все-таки миллениум. Может, такого шанса больше не будет. И уж точно, едва ли тебя осенит, если горланить «Agadoo» под караоке.

И вот в десять вечера, когда Лиз и Энн Мари ушли, я отправился в Центр. Расположился в комнате для медитаций, начал готовиться. Сперва поставил фотографию ринпоче возле статуи Будды и зажег рядом свечу. Я специально купил желтую свечку — подумал, хороший цвет, как раз для встречи Нового года. Сложил подушки горкой и устроился на них.

Ринпоче намекнул, что было бы неплохо приготовиться к медитации.

— Как это?

— Если ты приглашаешь друга к себе домой, ты убираешься дома, верно? Думаешь, где он сможет расположиться.

— Ну да. — Я все не мог взять в толк, к чему он клонит.

— Когда ты медитируешь, ты приглашаешь свет к себе в дом. Нужно очистить сознание. Прибраться.

— То есть…

— Освободить местечко для света.

И вот я сел, закрыл глаза, и мне стало ясно, что хотел сказать ринпоче. В голове у меня была жуткая каша, все кипело: и мысли, и чувства. Сначала нужно вымести весь этот мусор, иначе я не смогу медитировать. И я сидел, не следил за дыханием и не представлял никаких картин, а просто наблюдал за тем, что во мне происходит. И это было тяжко. Потому что пришлось осознать свои поступки, и мне совсем не понравилось, что я увидел.

Лиз. Лиз и я. Между нами все плохо. Мы будто все дальше и дальше друг от друга. И я не знаю, что делать. Она не понимает, что со мной творится, — я это вижу, - да я и сам не понимаю. Она была бы рада, если б я стал таким, как прежде, и бросил все эти буддийские штучки. Но я знал, что не могу сейчас повернуть назад, я должен разобраться в самом себе. Это главное. Нужно продолжать в том же духе, тогда я узнаю, к чему меня это приведет, и надеюсь, в конце концов нам всем будет лучше.

Меня не отпускало чувство, что во мне словно возникает трещина, что она идет из центра тела все выше, через живот и голову, и становится шире и шире; а в голове такое напряжение, будто перед грозой, когда в небе вот-вот засверкают молнии. Мне стало невыносимо больно, я положил руки на лоб, и вдруг — гроза разразилась. Глаза жгло. Хотелось рычать, кричать, орать — но я не смел, не мог. Просто сидел и ждал, пока все пройдет, и под конец совсем обессилел.