Генрих Манн - Голова

Враги внутри его класса ему не мешали, княжеский титул поднимал его над ними. Среди своих личных врагов он, правда, видел собственную дочь, «которая теперь с роковой неизбежностью становится и моим врагом», — подумал Терра, проходя по саду.

Погода была не по времени теплая и тихая, сад благоухал. Терра заглянул в беседку, к которой вела каменная колоннада, увитая листвой. Не могла же Алиса ждать его до сих пор? Она, наверно, обиделась и даже подумала, что он снова предал ее. Лучше повернуть назад, выйти на улицу и опять целый год не видеть Алисы.

И все же он прошел по увитой зеленью галерее, заложив руки за спину, словно фланируя. С улицы доносился шум города, его лихорадочная суета, здесь — мирное цветенье. Оживленная толпа за оградой твердо верила, что здесь все полно заботой о ее благополучии. «Пожалуй, что и так. Но на первом плане собственная шкура и стремление из-за угла уничтожить друг друга. Сейчас Ланна — меня, а до этого я — Кнака. Я же — Алису, она — опять-таки своего отца, на которого все всегда нападают с тылу. Он в конце концов прав: в автократическом государстве нельзя никого любить, кроме самого себя».

Эта мысль несколько подбодрила его. «Как же тяжко моему другу Вольфу сознавать, что он прикован к дураку Толлебену! О, для предательства и у того ума хватит, ибо единственное, на что наш доверчивый народ там, за оградой, может еще рассчитывать, — это на глупость, царящую здесь. Политика идет путями вероломства, личных интересов и глупости, беспредельной глупости, — к целям, которые были неведомы самим зачинщикам и часто оказываются выше их». Вдруг он очутился перед Алисой.

Оба они одновременно обогнули увитую зеленью виллу, именуемую министерством иностранных дел.

— Я иду оттуда, — сказала Алиса Ланна. — Если бы вы послушали Губица! Пифия была по сравнению с ним младенцем. — Тут вдруг она вспомнила, что он заставил ее дожидаться, и по-детски надула губы: — Старались вы в угоду мне повлиять на папу?

— В угоду вам, — сказал он, и сердце его забилось, как прежде. — Я свято верю, что из Марокко получится мировая сенсация. И преподношу ее вам, глубокоуважаемая графиня, на этой подушке. — Он сорвал несколько листьев, наклонившись, собрал пучок фиалок и поднес ей цветы, уложив их на листья.

— Право, можно подумать, что я выстроила эту беседку специально для вас. Если бы ее не было, мой муж сейчас бы вас увидел. Его место там, наверху, подле окна.

Он быстро отодвинулся вглубь. Она засмеялась; легким прикосновением руки она увлекла его еще дальше. Как легка ее рука, как невесомы шаги! Куда девалась женщина, которая недавно в библиотеке была до того изуродована честолюбием и раскаянием, что он предпочел бы приписать эту перемену беременности. И вот она снова здесь, непреходящая любовь всей его жизни!

Они повернулись друг к другу; о эти умные глаза бесстрашной юности, ваш насмешливый блеск растворяется в нежности.

— Вы располнели, мой бедный друг. — В смехе ее чувствовалась женщина, которая знает, что она любима.

— Мои глаза всегда были прикованы к вам, и я жадно впитывал сладкий яд любви… — сказал он пылко. — Слышите, я говорю, словно из «Тысячи и одной ночи». Ведь уже много больше ночей я томлюсь страстной тоской.

— Не преувеличивайте, мой милый: мы скоро станем пожилыми людьми.

В ответ на это он взял ее руку и, целуя, так долго глядел ей в глаза, что она потянулась к нему и губами. Впервые в жизни их губы слились в поцелуе. Предварительно они бросили пугливый взгляд на окружающую листву, достаточно ли она укрыла их.

Лица их отразили легкую печаль, когда отстранились друг от друга. Как это произошло? Неужто поцелуй имел теперь так мало цены, что они могли на него отважиться? «Тогда, в семнадцать лет, — почувствовала она, — один такой поцелуй, и вся моя жизнь пошла бы по-иному». Он думал: «Если бы с ней я когда-нибудь познал такой же непреодолимо-властный Порыв, который меня, желторотого юнца, бросил в объятия женщины с той стороны! Почему этого не было по отношению к ней?»

— Ты помнишь? — начал он… И воскресли воспоминания. Либвальде!

— Тогда ты хотел меня похитить. Ты хотел меня убить! — сказала она. И с болью: — Мы оба были жестоки. Мы бежали друг от друга из ненависти к нашей прекрасной любви. — Поднимая к нему глаза: — Но, правда, мы все же были счастливы?

— И как счастливы! — Он поднял руку, словно хотел раскрыть объятия. — Небо в Либвальде было такое голубое, такого я больше не видел.