Валентин Рыбин - Разбег

Юре захотелось блеснуть своей эрудицией, а он вновь повернулся к шоферу.

— Слушай, Костя, тебе не кажется, что ты слишком увлекаешься не тем, чем надо? Водка у тебя на уме, женщины?

— А что еще, начальник, надо для простого пролетария? — шофёр скептически ухмыльнулся. — Книжки что ли прикажете читать?

— Книжки — в первую очередь. Но если, скажем, тебе лень читать, мог бы устно интересоваться. Ну вот хотя бы эта железнодорожная ветка! Как ты думаешь, когда ее протянули?

— Да говорят, когда двенадцатая и тринадцатая вышки фонтаны дали, — не очень уверенно отозвался шофер.

— В ту пору только реконструировали дорогу — так наверное. А существует она с прошлого века. Еще агенты Нобеля пытались тут открыть большую нефть. Потоптались, поковырялись на малой глубине и решили — дело бесперспективное. Стали добывать нефть колодезным способом из верхних пород, а потом, когда нефть там истощилась, перешли на добычу кира. Ну, сам знаешь, кир — не та нефть, в которой нуждается промышленность. Отвалили от Нефте-Дата агентики, поняв, что основные, промышленные запасы лежат глубоко в земле, и начали поговаривать о том, что надо сдать Нефте-Даг в концессию иностранцам. А тут — революция и гражданская воина. Туркестан тоже был охвачен огнем классовых битв и сражений. В двадцатом, когда наши красные полки взяли Казанджик, Айдын и Бала-Ишем, пришла телеграмма от Ленина насчет Нефте-Дага и Челекена. Время было сложное. Бакинские промыслы держала в руках контрреволюция, а Москва, Петроград и другие города России очень нуждались в нефти. Заводы, фабрики, электростанции, сам знаешь, без нефти работать не могут. Двинулись наши на Челекен и сюда, к нынешней Вышке. Вот по этой дороге скакали эскадроны и тянули за собой гаубицы. После трехчасового обстрела Нефте-Дага белогвардейцы бежали…

— А дальше что? — заинтересовался парень.

— А дальше, как говорится, новая страница. Сначала мы добывали кир, а потом появились в советской науке крупные ученые. Ферсман приехал — серу в Заунгузье открыл. Губкин наведался на Нефте-Даг — обследовал нефтеносные площади, сказал авторитетно: есть на глубине в кровле красноцвета и ниже залегающих пластов большая нефть. Некоторые специалисты с ним не согласились. Спор зашел. В споре, как говорится, рождается истина, но не только. На горячих углях ученого спора решили погреть руки враги Советской власти. Вновь пошли толки о концессиях, началась бесхозяйственность. Кое-кого прижали к ногтю, и не только здесь у нас, но и на железной дороге, в Гаурдаке, на Ташаузском хлопкоочистительном заводе. Ну, а что касается глубинной нефти, то так… Двенадцатая скважина за декаду выбросила тридцать тысяч тонн нефти, а через год — тринадцатая — семь тысяч тонн в сутки…

— Вообще-то, конечно, солидно, — согласился Костя.

— А ты говоришь — водка да бабы, — вновь поддел его Юра.

— Так ведь, одно другому не метает, товарищ начальник!

— Мешает, Костя, еще как мешает. Нельзя на жизнь смотреть по-обывательски. Жизнь состоит не только из мяса, водки и поцелуев. Жизнь это, прежде всего, совокупность всех нравственных ценностей, которые на протяжении многих тысячелетий выработало и продолжает вырабатывать человечество. Нельзя, скажем, глубоко понять день сегодняшний, не зная, о чем заботилось и во имя чего страдало человечество тысячу лет назад. Но когда ты знаешь, что еще тысячу лет назад люди боролись за свободу и счастье, то ты начинаешь понимать, что, добившись сегодня свободы и счастья, несешь ты на своей совести все чаяния твоих предков. В тебе течет кровь сотен поколений, мечтавших завоевать такую жизнь, какую мы завоевали. Так цени же эту новую жизнь, ибо не только тебе пользоваться ее благами, но и надо, чтобы получили ее от тебя в наследство твои потомки… Если, дорогой Костя, ты вот такими мерками будешь измерять ценности жизни, ты поймешь — жрать сверх меры — это гнусно, водку пить — тоже гнусно. Смотреть на женщину, как на объект удовлетворения, это уж совсем.

— Ну так они же сами того требуют? — с обидой возразил Барбос — Они же тоже живые существа, как я понимаю!

— Ай, ладно, надоел ты. — Юра отвернулся и вновь стал смотреть на песчаную равнину, изъеденную соляными такырами. «Действительно, — подумал он. — Если видеть только то, что видит глаз — с ума сойти можно. Хорошо, что человек видит сквозь время, сквозь землю, сквозь мироздание вселенной…» Юра стал думать о Губкине: действительно, он видел сквозь землю. Разумеется, он строил свои гипотезы на основе научных данных. Но в институте на его лекциях Юра всегда ощущал потребность заглянуть глубже и дальше изведанного. Карты земных разломов, нефтеносных структур, казалось, говорили студенту — вот твоя область, вот тут и дерзай. Но начинал говорить Иван Михайлович Губкин — заведующий кафедрой геологии и нефтяных месторождений, типичный русак, каких рождает и выводит в люди русская деревня, — смелый, но не навязчивый, всегда оставляющий место для сомнений своим молодым коллегам, — у Юры сразу возникали проблемы. В тридцать третьем, когда выдала мощнейший фонтан тринадцатая буровая и съехалась компетентная комиссия на прием нового нефтяного месторождения, Иван Михайлович, объезжая с Кайгысызом Атабаевым оконтуренный район, на одной из вышек взял горсть песка и стал его нюхать. Кайгысыз усмехнулся: «Наслаждаетесь запахом своей грандиозной победы?» Губкин стесненно ответил: «Да ну какая победа! Завоеван всего лишь один рубеж. Основное направление наступления — только открывается». И он указал рукой в сторону Каспия… Юра и еще несколько студентов Московского нефтяного института сопровождали своего учителя, были с ним все время рядом. И тогда, когда он был с Кайгысызом, тоже стояли чуть сзади и слышали их разговор. Губкин, высыпав из ладони песок, обернулся и, увидев своих учеников, азартно выпалил: «Вот, Константин Сергеевич, на кого вам надо опираться… на молодую смену инженеров. Эти орлы не подведут!»