Решад Гюнтекин - Ночь огня

— Как бы то ни было, вы ничего не ели, уедете отсюда голодным...

— Я вообще мало ем, вы же знаете...

— Почему?

— Это полезно...

— Не едите, потому что о ком-то думаете. Я, как ваша сестра, должна знать... О Сение? Нет... Об одной из девушек церковного квартала? Нет... На все — нет. Только я не верю.

Хотя все в большей или меньшей степени обратили внимание на то, что я с каждым днем слабею, Афифе всегда делала вид, что ничего не замечает. Но в ходе беседы я начал понимать: она лучше всех ощущала, как Милас влияет на меня. Когда она заговорила о моей болезни и девушках из церковного квартала, я осознал, что она чувствовала ситуацию лучше друг их.

Хотя предмет разговора был весьма серьезным, мы беседовали как будто в шутку, продолжая цепляться друг к другу. Обойти вниманием историю Сение и других девушек не получалось. Так что теперь мы постепенно вторгались на территорию потаенных, темных мыслей, приближаясь к истинной причине, но не замечая опасности, поскольку шутливый тон вводил нас в заблуждение.

Опасность возрастала еще и потому, что в эту ночь Афифе отбросила свои привычные солидные манеры, заставлявшие меня чувствовать превосходство ее возраста. Чтобы разговорить меня, она настаивала, проявляла любопытство — словом, вела себя как ровесница или даже маленькая девочка.

Пройдя еще немного, мы повернули назад. Афифе снова оглядела то место, где я лежал, а затем произнесла то ли с насмешкой, то ли с жалостью в голосе:

— Вы лежали на шипах, совсем забыли о еде. Я спросила, могу ли я помочь, но вы промолчали. На все отвечаете «нет». Вы обманываете меня.

Я засмеялся:

— Вы хорошо помните, как я на все ответил «нет»? Ну Сение... Ну красавицы церковного квартала... Но разве я говорил «нет» о ком-то еще? Подумайте...

Афифе растерялась, ведь она ожидала, что я все буду отрицать.

— Погодите, погодите. Что за дьявольская усмешка! Я не понимаю. То есть вы открыто признаете, что все это из-за кого-то?.. Правильно?

— Думаю, что да... Вы ведь это хотели услышать? Вы спросили — я ответил.

— Что верно, то верно... Но из-за кого?

— А вот этого я не могу вам сказать...

— Она сама знает?

— Нет... Совершенно точно нет... Я ей не говорил...

— Мы с ней знакомы?

— Может быть, да, может быть, нет...

— Странно... Кто же это? А она точно не знает?

— Может быть, знает, а может, и нет. Во всяком случае, я ничего ей не говорил.

— Как давно?

— Больше года... Помните, как вы однажды пришли в церковный квартал в Ночь огня... Примерно тогда... Или немного раньше...

Я посчитал необходимым отодвинуть дату появления чувства на несколько дней от момента нашего знакомства, а в остальном мои слова были абсолютной правдой. Но Афифе не понимала. Я и сам не осознавал, что делаю, поскольку ни на секунду не задумался о том, что наши отношения могут измениться. По правде говоря, однажды я набрался смелости и написал ей письмо — в черновом варианте. Но, как я тогда считал, я заплачу за него жизнью. Поскольку после того, как она прочтет его, наши дальнейшие встречи станут совершенно невозможны.

Честно говоря, думая о ней или наблюдая, как лучи солнца окрашивают ее белоснежные зубы и приоткрытые коралловые губы, в мечтах я становился на удивление грубым и безразличным. Впрочем, я не беспокоился. Ведь ни она, ни прочие никогда не смогут увидеть мое истинное лицо.

Афифе любила меня как младшего брата, но в то же время относилась ко мне с небрежностью — ведь младшими обычно пренебрегают. Признаться ей, замужней взрослой женщине, матери — в любви!

В этой точке фантазии передо мной начинали обрастать различными препятствиями. Начиная с консервативного воспитания, инстинктивных детских страхов перед ликом любви и заканчивая постоянством натуры Селим-бея. Они окружали меня, точно крепостные стены, не оставляя и лучика надежды.

Вместе с тем не по возрасту серьезное чувство, непосредственно связанное с моим физическим состоянием, медленно продолжало свой путь. Проведя подготовку своими тайными, незаметными способами, оно теперь подталкивало меня к роковой развязке. И этому суждено было произойти этой ночью.

Если бы я хоть немного увлекался спиритизмом и мистикой, то назвал бы предчувствием надежду, которая будоражила меня в течение двух дней. И особую роль уделил бы странному стечению обстоятельств, которое свело нас у повозок и швырнуло в темноту, предопределив таким образом финал.

Я не думал, что совершаю исключительный поступок, открыто беседуя с Афифе. Я не понимал, что остались считаные минуты до того момента, когда я